- Чем же вы живёте?
- Рыбой да святым духом.
- Вот что, отец Фёдор. Меня тоже так зовут, правда, стать родителем только готовлюсь. Живём мы на далёком острове. Паства большая, под две тысячи душ, но разных исповеданий. Хлеб имеем, кров строим. Храм в ближайшее время не обещаю, да и не знаю, примет ли такое решение наша светская власть. Зато поработать на строительстве города предоставим все возможности. Найдутся прихожане – спасайте их души, многие в этом нуждаются. После трудов насущных. Они больше думают о хлебе и тепле, многим досталось страшнее, чем даже вам. Не обижайтесь, но я должен сказать. Я не силён в духовных вопросах, а люди собрались очень разные. Не хотелось бы, чтобы у нас появились еретики и иноверцы. У нас одна вера – в свои силы и в будущее наших детей. Чтобы без мракобесия, простите за грубое слово.
- Бог один для всех людей, Фёдор. Только имя ему каждый народ назначил разное. Что Будда, что Магомет, что Христос – все оставили одни и те же заповеди. Не той я веры, которая считает единую себя правильной. У каждого свой Бог в душе. Не принесу я распрей в ваше общество, будь спокоен. Своим трудом и скит возвёл, и голодным не был. Сколько потребуется, столько и буду работать. Придёт мусульманин душу облегчить – сумею принять.
- Тогда собирайтесь.
Сборы были короткими, нечего и собирать-то было. Немаленький ростом священник занял место второго пилота, а щуплый на вид Ирвин скорчился в багажном отсеке, больше похожем на выдвижной ящик стола. Еле закрыл лючок. "Чайка" с трудом оторвалась от воды, и я всю дорогу прикидывал, с какой скоростью заходить на посадку, чтобы не отправить святого отца к его праотцам.
Он внимательно следил за моими манипуляциями, вслушивался в переговоры, которые я затеял с Майклом и Джоном с целью уточнения параметров приземления. На подходе к бухте Ковчег он подал голос в микрофон:
- Какая паспортная скорость посадки?
- Восемьдесят пять.
- Держите девяносто пять – сто, щитки на максимум, выравнивайтесь на трёх метрах и притирайтесь, очень плавно сбавляя обороты, ручку слегка на себя. Если разрешите, я попробую. Доводилось и похуже, с дырками в крыле.
- Что я слышу, святой отец?
- Не всегда я был святым. Разрешите представиться: майор запаса, пилот первого класса Гринёв. Штурмовая авиация. Три года Афганистана.
Хорошо, что шли на автопилоте. Штопор с моей стороны был бы гарантирован. Ну и дела!
Сел я всё же сам, но по его рекомендациям, и отец Фёдор удовлетворённо кашлянул в микрофон:
- Сколько часов налёта, сын мой?
- Уже под сотню, кто их тут считает?
- Неплохо для курсанта-первогодка.
- Спасибо. У нас лётного состава не хватает, но на вооружении только вертолёты и эта пташка.
- Натовские?
- Русские сюда не долетали.
- Много вы знаете. Вражеские аппараты не пробовал, но на двадцать четвёртом приходилось. На "Граче" не всегда успеешь заметить цель, а на вертушке медленно спускаешься с горы, и к стаду!
- Я вас завербовал, святой отец. Не отвертитесь. Готов за это даже заложить вам мою бессмертную душу.
- Не богохульствуй, сын мой. Принято. О душе потом поговорим.
На следующий день он щеголял в лётном комбинезоне, вёл специальные разговоры с пилотами вероятного противника и часами с закрытыми глазами ощупывал кнопки и рычаги в кабине трофейного вертолёта. Лунатизм какой-то. На мой вопрос о таком странном поведении Майкл ответил:
- Их учили любую кнопку находить рефлекторно, не глядя. Не отвлекаясь на мелочи от боя. Это старая школа, Фэд, сейчас таких пилотов уже не делают. Не хотел бы я его встретить над фиордами пару лет назад.
Потом святой отец сам вознёсся в небеса и учинил такой погром в соседней бухте с множеством скал и учебных целей, что Ник Шепард, отнюдь не мальчик в военном деле, сказал:
- Недаром нам говорили в те годы: не бойся большого охотника, бойся маленькой "лягушачьей лапки". Мы боялись, Фэд, - и в тот же вечер подружился с бывшим противником. Мало того, он забыл свои принципы и позволял себе называть его просто Фёдором, чтобы не путать нас при общении.
Настал день пуска электростанции. Произошло это безо всяких церемоний. В диспетчерской, построенной по специальному проекту, Андрей Иванович включил автоматику. Аппаратура взяла в параллель новый источник энергии с электростанцией "Феликса", затем береговые потребители были от теплохода отключены. Эту процедуру может с закрытыми глазами выполнить любой вахтенный механик. Все сто тридцать четыре здания Ковчега уже были оборудованы электрическими обогревателями и бытовым оборудованием, добытыми в бездонных пещерах Ливана. Работали мощные станки и строительная техника. Электромеханик щёлкнул тумблером. Прибор показал: 1272 киловатт пошли в отдельно построенную сеть. Мегаватт энергии! Мои глаза забегали по пультам в поисках кнопки запуска аварийного генератора. Сейчас выбьет, такой всплеск нагрузки даром не пройдёт! Но даже лампочки не мигнули. Электромеханик с улыбкой наблюдал за моим лицом. Он выучил реакции механиков, когда я под стол пешком ходил.
- "Дед", это малая доля мощности. Частота не просела и на десятую долю герца. Мы это сделали! – и пошёл жать руки незамужним девушкам и юношам, щёки которых не были знакомы с бритвой. Его обнимали и хлопали по плечу. Парни уже уносили миссис Джейн на руках в новенький ресторан, и она милостиво подставляла румяную щёчку поцелуям молодых людей. Петя млел в объятиях самых лучших красавиц, и я видел, что конкуренция среди них грозит перерасти во вражду. Слегка досталось и мне. Плохо помню, как Ева довела меня до дома. Я порывался ей рассказать про станцию, но она не вникала.
- Мало мне хвастунишки, так ещё и выпивоха в семье. Бедный ребёнок! – погладила округлившийся животик.
- Изредка выпивающий, - уточнил я непослушным языком. - Солнышко, ты не понимаешь. Я ведь тоже руку приложил, хоть бы похвалила. А знаешь, что сказал профессор Леви? Мы с такой мощностью станем непобедимыми! Такое событие!
- Спи уж, событие ты моё.
Был праздник по случаю открытия Дома собраний. Огромный зал вместил всех желающих, а таковых набралось тысячи полторы. Пришли все жители Ковчега, кроме лежачих больных, вахты на кораблях и на аэродроме, дежурных на постах раннего предупреждения, береговой защиты, операторов минных полей. Немало людей охраняло покой Ковчега, но каждый из нас получил от жизни достаточно уроков, чтобы понимать: надо. Нарядные, подтянутые, плотно пообедавшие люди мало напоминали бесправных узников и одиноких скитальцев, которыми были недавно. Радостно сверкали глаза, велись содержательные беседы, от стаек молодёжи и подростков доносились смех и шутки. Краснощёкие после лёгкого морозца малыши важно выступали за ручку с родителями. Их долго пичкали наставлениями перед выходом на люди, они со всех сил хранили серьёзность и сдерживали желание всё потрогать и везде побегать в этом шикарном зале. Мелькали знакомые лица, все раскланивались, а то и целовались друг с другом.
Были торжественные речи и детское пение. Открылся занавес, и мы увидели месье Жака со скрипкой, Ганса с виолончелью и Саида, явно взволнованного аншлагом. Но главное внимание привлёк чёрный сверкающий инструмент. Многим в зале он был обязан своим присутствием, многие помнили его вес и словечки в мой адрес. У рояля раскладывала партитуру стройная высокая женщина в шикарном бальном платье. Жак Риккардо начал длинную запутанную речь. Не всегда хороший музыкант может быть хорошим оратором.
- Да это же леди Нэнси Джейсон! – Я услышал ноту благоговения в голосе Ника Шепарда. – Как она здесь оказалась?
- Вы её знаете, сэр?
- Это же величайшая пианистка! Фэд, стыдно не знать таких людей, вы же культурный человек.
- Я больше по морям.
- Разве у вас нет в каюте музыкальной аппаратуры?
- Петя её установил, но я даже не умею включать. У меня своя музыка – шумы машинного отделения. Я и во сне отличу ноту стартовавшего компрессора в аккорде главных двигателей и генераторов.
- Он и дома слышит только холодильник, шумы стиральной машины и вентилятор обогревателя, - прикончила Ева иллюзию друга о моей культурности. Надеру Петьке уши. Научил, понимаешь, гадостям. Или это Мари? Они часто проводят свободное время вдвоём. Осталось только словечки эти выучить. В доме скоро появится ребёнок, и его первые слова будут не "мама", а "мать твою". Я поёжился.