Николай поднялся этажом выше и вошел в бильярдную.
Игра шла на трех столах. Сухо постукивали шары. Ожидающие своей очереди подсказывали игрокам и издевались над неудачными ударами.
Юры здесь не было, но Николай ушел не сразу. Он любил смотреть на эту тригонометрическую игру, требующую верного глаза и твердой руки.
Недаром более ста лет назад Гаспар де Кориолис подолгу наблюдал за игрой знаменитого Менго, автора книги «Благородная игра на бильярде», Менго, впервые снабдившего кий кожаной наклейкой, что позволило применять «крученые» шары. Понаблюдав, Кориолис написал «Математическую теорию бильярдной игры» — книгу, из-за которой до сих пор иные незадачливые студенты проклинают теорию удара упругих тел, поворотные ускорения, Кориолисовы силы инерции и самого Кориолиса с его бильярдом.
До конца перерыва оставалось двадцать минут. Николай махнул рукой на поиски. Купив в буфете бутерброд, он вышел во двор. В тенистом уголке между вибрационными стендами и айлантами, что росли вдоль стены, он вдруг увидел Юру.
Юра сидел на земле, скрестив босые ноги, но не по-турецки, а наоборот, уложив ступни на бедра, подошвами кверху. Зажимая пальцем то одну, то другую ноздрю, он делал какое-то особое дыхание. Вид у него был такой глубокомысленный, что Николай хмыкнул. Однако Юра не обратил на это ни малейшего внимания. Он положил локти на колени, закрыл глаза, застыл, как изваяние.
К Николаю подошла уборщица тетя Дуся.
— Что с дружком твоим случилось? — спросила она.
— А что?
— Вон глянь — сидит в том уголку не по-человечьему. Весь перерыв, цельный час, сидит — не шелохнется. Уже который день. Может, головой повредился?
— Именно.
Николай подошел к Юре, стал перед ним, сунув руки в карманы и раскачиваясь на носках.
— Эй ты, Вишну-Кришну!
Юра даже бровью не повёл. Лицо его было бесстрастно, как у Будды скорбящего.
— Тебе говорю! — Николай повысил голос.
— Если можно, — тихо сказал Юра, приоткрыв глаза, — не разговаривай так громко. Мне это неприятно.
— Видали? — Николай оглянулся на тетю Дусю. — Ему неприятно.
Тетя Дуся сочувственно покивала головой.
— А ну, вставай! — Николай решительно ухватил Юру под мышки и, преодолевая сопротивление, рывком поднял его на ноги. — В Лал Чандры записался? Плоть умерщвляешь, мерзавец?
— При чем тут плоть? — Юра дернул плечом. — Я провожу физиологический эксперимент, а он требует одиночества. Вот и все.
— Эксперимент?
— Да. Там ясно сказано: дисциплина тела, минимум движений, минимум еды.
— Где сказано?
— У Джавахарлала Неру.
— Ну, и дальше что?
— Тогда обостряется разум, приходит новая интуиция…
— Вот у нас в деревне, в старое время, — вступила в разговор тетя Дуся, — тоже был такой. Все сидел, сидел на печи, скрестя ноги, и в рот ничего не принимал. Блаженный такой, Никифор его звали.
— И что с ним стало, тетя Дуся? — поинтересовался Николай.
— А что стало? Помер он. Не евши-то.
Николай захохотал. Юра тоже не выдержал, засмеялся.
— Ладно. Будем считать, что эксперимент закончен, — сказал Николай. — Юрка, ты способен на серьезный разговор?
— Допустим.
— Так вот: ты помнишь такую штуку — поверхность Мёбиуса?
Глава четвертая
Бенедиктову и Опрятину приходит в голову новая идея, для осуществления которой нужен матвеевский нож
Вторая цепь сейчас в Лионе, третья — в Анжере, а четвертую, говорят, утащили черти, чтобы связать ею Сатану.
— Наконец-то! — воскликнул Опрятин, прочитав письмо, отпечатанное на официальном бланке.
Бенедиктов оторвался от микроскопа, взглянул на физика:
— Что случилось?
Тонкие губы Опрятина кривились в улыбке. Он прошелся по лаборатории, привычным жестом погладил себя по жидким волосам.
— Ничего, — сказал он, покосившись на Бенедиктова. — Занимайтесь своим делом.
Чем же обрадовало Опрятина письмо с московским штемпелем?
Еще летом, когда Бенедиктов показал ему ящичек от исчезнувшего ножа, Опрятина взволновали латинские буквы, вырезанные на одной из стенок ящичка. AMDG… Сразу встало в памяти: древний подземный ход в Дербенте, труп диверсанта, небольшое распятие на груди и рядом — толстая пластинка на золотой цепочке и те же буквы, выгравированные на ней… Теперь Опрятин знал, что существует три ящичка. И третий — дербентский — хранил в себе некий «ключ тайны».