Индианка молча склонила голову, размышляя над чем-то.
– Вот сейчас я не сожалею о том, что после возвращения из храма Армы я не вернулась к маме, и она не узнала, что я жива, – сказала Глориоза. – Не хотелось бы, чтобы она оплакивала меня дважды.
Модеста кивнула, соглашаясь с Глориозой:
– Моя семья тоже ничего не знает, и так, наверное, даже лучше. Если мы сейчас погибнем, это уже никому не причинит боли. Нас похоронили тринадцать лет назад, и пусть всё так и останется. Мы давно мертвы.
– А Лейла? Вы о ней подумали? Она-то ведь всё знает! Для неё мы живы, – напомнила Олдама. – И что будет с теми, кто остался в Лариндэ? Ведь без нас они никогда не смогут покинуть Ниа-Нерри.
– Поздно теперь сожалеть о сделанном. Возможно, мы совершили кучу ошибок и часто поступали опрометчиво, но мы же не провидцы, а всего лишь люди. Наверно, слишком рано стали самостоятельными, и при этом нам не хватает жизненного опыта и мудрости, мы не набрались их в храме Армы, где провели столько напрасных лет. По сути, нам всего лишь по восемнадцать лет, и жизнь только начинается, – напомнила Модеста. – Я сожалею, что впутала вас в поиски этих отшельников. Из-за меня вы попали в эту переделку, а ведь Олдама сразу почувствовала беду.
– Не вини себя, мы вместе принимали решения, – ответила Глориоза.
Модеста подошла к одной из загородок и слегка провела по ней ладонями. После сделала несколько шагов назад и, закрыв глаза, сосредоточилась. Через минуту железо немного выгнулось. Модеста открыла глаза и, устало выдохнув, отошла в сторону. Она села возле стены, прислонившись к ней спиной. От напряжения стучало в висках, силы были значительно подорваны. Подруги, с удивлением смотревшие на её действия, сели возле неё.
– Ты пыталась разрушить дверь? – спросила Олдама.
– Да, но ничего не вышло, слишком тяжело. У меня больше нет сил, – призналась Модеста. – Не могу позволить себе и дальше тратить энергию, иначе это будет опасно для вас. Мне надо сохранять сознание.
– Мне кажется, что мы сидим тут целую вечность, – пожаловалась Глориоза.
– Думаю, осталось недолго ждать, – ответила Модеста.
Без каких-либо изменений прошло ещё немного времени, когда светящаяся полоса на стенах потухла. Девушки, по-прежнему сидевшие у стены, прислушались, не имея возможности видеть. В воздухе почувствовался одурманивающий аромат, постепенно усиливавшийся. Под потолком засверкали маленькие молнии.
– Что происходит? – забеспокоилась Олдама.
– Не знаю, – устало и равнодушно ответила Модеста.
После попытки разрушить железную загородку она чувствовала себя очень измотанной и слабой, а потому сейчас ей было всё равно, что произойдёт дальше. Она не могла дотянуться до тех, кто загнал их сюда, а остальное теперь не имело значения. Одурманивающий аромат действовал угнетающе, нагоняя сон.
– И вот таким будет наш конец? – спросила Глориоза.
В комнате резко повысилась температура воздуха, и послышался тонкий, едва различимый хрустальный звон. Олдама насторожилась, прислушиваясь, но звук сменился на сплошной гул, действовавший на нервы. От вибрации задрожали стены, несколько раз содрогнулся пол.
– Нас что, хотят поджарить? – прошептала Модеста, теряя сознание.
Глориоза поддержала её и бережно уложила головой к себе на колени. Через минуту отключилась и Олдама. Глориоза в отчаянии прижала к себе подруг, будто пыталась их защитить от неведомой опасности. Индианка не знала, что ей делать и была в панике. Но это продолжалось не долго – вскоре и она лишилась сознания.
20. Божество.
Вокруг с головокружительной скоростью в холодном мраке мелькали и кружились огни, после один из них приблизился и превратился в огромную звезду ярко-розового цвета. Прогремел взрыв и всё вновь погрузилось по тьму.
Тишина, мрак и ощущение пустоты казались бесконечными, но всё сменилось туманом и тихим отголоском хрустального звона, эхом летавшим вокруг. Постепенно звук изменился и перешёл в противный звенящий гул.