К полудню караван достиг владений Фекирена. Новоприбывшие рабы, молча стоявшие в стороне, смотрели, как распекает своего помощника и охранников владелец поместья за погибших рабов. Конечно, ни капли сожаления о смерти людей, но столько возмущения по поводу потраченных на них денег!
Экипаж «Миража» вместе с остальными рабами отвели в павильон, где ночевали невольники. Огромное строение больше походило на бункер, из которого сбежать казалось невозможным. Сейчас там было безлюдно и тихо. Работали все, даже подростки, только самые маленькие сидели во дворе под присмотром нескольких детей постарше или находились возле своих работавших родителей, если таковые жили здесь вместе с ними.
Павильон для рабов имел три помещения: первое оказалось огромным залом, где рабы готовили себе еду и собирались вместе после захода солнца; слева находилось помещение для мужчин, а справа – для женщин и детей. Стены были выстроены из железобетонных плит, толщиной не меньше метра, и единственная дверь наружу вела из общего зала. Ни окон, ни каких-либо других отверстий тут не существовало. Даже система вентиляции, встроенная в стены, надёжно перекрывалась густыми решётками. Невольников хорошо защитили от зверей, но и сбежать отсюда тоже не оставили возможности.
Остаток дня Глориоза и Олдама провели с двумя другими женщинами, готовя пищу для тех, кто трудился в садах. Модеста украдкой сбежала к детям, вернувшимся ближе к вечеру в павильон. Некоторые из них были слишком маленькими, чтобы позаботиться даже о себе. Кое-кого привели матери или старшие братья и сёстры. Как только детей накормили, Модеста незаметно постаралась осмотреть их и подлечить, а после Олдама взяла их под свою опеку и занималась с ними, пока не кончился трудовой день и в павильон не вернулись остальные рабы. Уставшие люди пришли за час до заката солнца. Как выяснилось, Фекирен владел огромным садом и рудниками. У него имелось ещё несколько подобных бараков для невольников, что находились в другом месте, ближе к разрабатываемым карьерам и штольням. Женщины трудились в саду, а мужчины добывали какие-то редкие минералы, которые приносили огромную прибыль их хозяину. Экзотические фрукты, которые росли только на Кеме, тоже давали неплохой доход, иначе бы не имело смысла содержать столько рабов и немало охраны для них. После ужина, прошедшего почти в полной тишине, все остались в общем зале, устроившись на толстых покрывалах, разостланных на полу. Кто сидел, кто лежал, но почти никто не двигался, и разговоры велись вяло и почти шёпотом. Только дети, собравшиеся у огромного камина, что-то рассказывали друг другу, глядя на догоравший огонь.
Экипаж «Миража» забился в самый тёмный угол, с состраданием наблюдая за уставшими и лишёнными какой-либо надежды людьми. Модеста, обхватив руками колени и уткнувшись в них лицом, слегка дрожала. Ощущая физически всю боль и усталость этих людей, она была близка к шоку. Казалось, все их беды захлестнули её мощной волной, вызывая сильное головокружение и бешеное сердцебиение. Она не могла помочь сразу всем, на это понадобится много времени и сил.
В павильон вошли несколько вооружённых охранников и надсмотрщик, приказавший рабам встать. Молча люди стали подниматься, а охрана двигалась между ними и быстро обнаружила одного сидевшего мужчину и двух женщин, которые продолжали лежать. В помещении повисла жуткая тишина, кто-то бросился к детям, пытаясь их закрыть собой. Экипаж «Миража» не сразу понял, от чего старались взрослые отгородить детей, и без того уже напуганных, но, когда без раздумий трое не поднявшихся были тут же убиты, девушки осознали, что подобное происходит не в первый раз. Рабы опустили головы, пряча взгляды, кто-то не выдержал и тихонько плакал, даже дети, которым постарались закрыть глаза, судорожно и почти беззвучно всхлипывали. Тела были вынесены, и охрана удалилась, оставив невольников одних.
Модеста тихонько подошла к одной из рабынь, выглядевшей не то равнодушной, не то менее напуганной, чем другие вокруг. Женщина устало сидела, прислонившись к стене спиной и безучастным взглядом, казалось, смотрела в никуда.
– Зачем убили этих людей? – спросила Модеста.