Эрбийон и Мори первыми кинулись к пилоту. Они нашли одну только огромную опухоль. Кожа сползала клочьями, обнажая почерневшее мясо. Все черты распухшего лица расплылись в комковатом жире. Ни Клод, ни стажер не узнали своего товарища, и обуявший их ужас не оставил места для жалости.
Внезапно они вместе вздрогнули. Из бесформенной груды, в которой ничто не напоминало того, кто вылетел отсюда час назад, раздался голос, знакомый голос, голос, звучавший в столовой, за игровым столом, смеявшийся так открыто. Он не бредил и был продиктован ясным сознанием. Губами, которые теперь представляли собой лишь мокрое месиво, этот чудовищный и перебитый незнакомец нетронутым голосом Нарбонна дал свои последние советы.
В тот же самый день из армейского корпуса встревоженный экипаж получил задание сфотографировать мосты Марны.
Задание было чрезвычайно опасным. Тели, вернувшийся с огневых рубежей, с исказившимся от скорбной ярости лицом решил, что вместе с «доктором» обеспечит Клоду защиту.
Три самолета вскоре оказались во вражеском небе. Мори оглядел пространство и обернулся к Эрбийону. Одного взгляда им было достаточно, чтобы в одинаковой степени прочувствовать свои возможности. От минуты, которую они выберут для того, чтобы устремиться в небо над Марной, зависели и успех их задания, и их жизни. Самолет от Дормана до Шато-Пьерри должен был держаться на одной и той же высоте, лететь с одной и той же скоростью, чтобы обеспечить равномерность снимков. Необходимо было иметь твердую уверенность в том, что немецкие самолеты не настигнут их во время этого методичного полета.
В последний раз глаза стажера с тщательной внимательностью оглядели небо, но не заметили никакой подозрительной точки. По направлению к Весле, правда, было несколько облачков, которые могли замаскировать неприятельские самолеты, но, поскольку он не хотел до бесконечности продолжать это опасное ожидание, Эрбийон подал Клоду знак; машина медленно повернула. За ней два самолета прикрытия послушно повторяли ее движения.
В иллюминаторе, устроенном у ног стажера, показалась голубая лента реки. Он засунул голову обратно в кабину и доверил свою судьбу Мори. Работа с массивным фотоаппаратом, стеснявшим его движения, с этой секунды должна была поглотить его целиком.
Марна медленно скользила перед его глазами. Размеренно, как машина, он спускал пружину, менял фотографические пластинки. И неотступно его сопровождал образ Денизы. Он бы хотел, чтобы она увидела его, такого ловкого, в условиях смертельной опасности сохраняющего трезвость мысли, выполняющего задание, которое приближало победу.
Сидя в своей кабине, сжав руками руль управления, вслушиваясь в дыхание мотора, пристально вглядываясь то в приборы управления, то в небо, Мори думал о той же самой женщине.
Оба они – сросшиеся души из единой ячейки – объединяли свои знания и свою интуицию ради того, чтобы прийти к одной и той же цели. Они могли страдать один по вине другого, даже ненавидеть друг друга, но их чувства, их нервы были переплетены так же тесно, как и механизмы самолета, и работали в унисон. По ним, разумным винтикам этой хрупкой и мощной машины, проходили одни и те же флюиды.
Загадочное предчувствие оторвало Эрбийона от его работы. В ту же секунду самолет спикировал.
Из-за предательских облаков появились темные искорки. Это были двенадцать немецких самолетов, однако с первого же взгляда Жан увидел, что находится вне опасности; благодаря тому, что Клод вовремя предупредил атаку, враг уже не мог их настичь.
Ощущение ужаса охватило молодого человека перед этим роем диких ос, нацеленных на убийство. На секунду, показавшуюся ему долгой, как полная страданий жизнь, он оторопел. Они ускользнули от опасности; ввяжись они в битву, их конец был бы почти предрешен. Впервые осознав опасность, он испугался, банально испугался.
Мори, обернувшись к нему, ожидал его решения: согласно строгому предписанию экипаж подчинялся наблюдателю. Тогда Жан прислушался к мыслям Клода. Сначала он его почувствовал: Клод находился в такой же нерешительности, как и он сам; затем он отбросил свою боязнь и приготовился предпринять все возможное, чтобы вызволить товарищей.
Он поднял руку в направлении боя, и, резко развернувшись, самолет поднялся в небесную высь, изборожденную трассирующими пулями.
Всякий страх покинул молодого человека. Он ни о чем не думал. От его пустого сознания к его телу поступали механические приказы. Он вставил обоймы в свой пулемет, проверил, насколько мягко вращается подвижная турель. Одна крылатая форма, зажатая между другими, возникла перед его глазами. Короткими залпами, сухими, размеренными и быстрыми, именно так, как учили в школе, он выстрелил. Ему вторил пулемет Клода.