Русского Мартина Лютера на них нет!
Человеку свойственно пытаться переложить ответственность за принятые решения на кого-нибудь другого, особенно в том случае, когда решение оказывается ошибочным.
От века или еще раньше самым удобным субъектом для этого был бог.
Ведь недаром в диких племенах у богов не только просили совета, но этих же богов безжалостно наказывали за то, что совет, якобы согласованный с ними, был плохим.
Таких богов били палкой, отрезали им части божественных тел, изваянных до того почитателями либо из дерева, либо из камня, либо из слоновой кости в зависимости от географического расположения верующих, либо просто уничтожали и делали себе новых.
Так и в церкви (в синагоге и в мечети Смушкину бывать не доводилось), он слышал, о чем просили бога или богоматерь или святых на иконах, прихожане.
Просили чаще всего о здоровье, примерно столько же было просьб об удачных сделках, просили об избавлении мужей или сыновей от пьянства и алкоголизма, а впоследствии от наркотиков.
Но, разумеется, просьбы, сдобренные молитвой или воскурением свечей, оказывались безрезультатными.
Сам бог, его мать, пресвятая дева и весь ареопаг апостолов и святых были безмолвны.
А проблемы, которые просителям удавалось решить, решались с помощью отнюдь не вмешательством божественных сил, а самых что ни на есть земных.
Другое дело, когда все мыслимые и немыслимые варианты действий, предпринятые страждущим и его родственниками, оказывались безрезультатными (а было это, чаще всего, в случаях тяжелых или неизлечимых болезней), тогда последней инстанцией, которая никогда не подводила, был бог. И к нему возносилась молитва умирающего, который бы и без молитвы попал туда, куда попадают все - и грешники и благоверные и правоверные и атеисты и даже нищие духом, то есть душевнобольные.
Смушкин от случая к случаю заходил в церковь, где ставил свечку перед иконой Николая Чудотворца и уходил, не оборачиваясь и не крестясь.
Зачем? На всякий случай, по типу строчки из стихотворения Есенина: "Молюсь осинам, может, пригодиться!"
Потом, когда похоронил родителей сначала своих, потом родителей жены, стал не часто, но три-четыре раза в год заказывать панихиду по усопшим.
Так было и в предрождественский день.
Уже темнело. В начале января темнеет рано. Около шестнадцати часов Смушкин пришел в церковь, взял в кассе специальную бумажку с синей надписью "за упокой" для указания имен усопших для их поминовения, сел на лавочку и записал имена родителей своих и жены, потом вдруг ему пришло в голову, что никогда он не вписывал туда имена дедов и бабок.
Взял еще одну бумажку, поскольку количество граф на одном листе было десять, а вместе с родителями имен дедов и бабок по линии отца и матери уже набиралось двенадцать. Стоп, а как звали прадедов и прабабок? Смушкин смог вспомнить их имена только частично. Итого лиц для поминания набралось восемнадцать.
Смушкин оплатил панихиду, получил квитанцию и пошел на выход.
В дверях на улицу, надевая шапку, он услышал:
- Серёга! Привет!
Обернулся и увидел Мишку Зинченко, на свадьбе которого впервые увидел свою будущую жену Лену и который в те доисторические времена служил каким-то мелким полу-номенклатурщиком в обкоме комсомола, потом надолго пропал, кажется, занялся бизнесом и уехал за границу.
- Мишка, ты? Сколько лет, сколько зим! - приятели обнялись.
- Рад тебя видеть, дружище! Чем занимаешься, каким макартнем кормишься? Хозяин или на других трудишься?
- Тружусь на государство. Занимаюсь тем, что умею. На хлеб с маслом наскребаю. А ты теперь кто?
- Я теперь большой белый вождь. Но об этом потом. При встрече. Я приглашаю либо завтра, либо послезавтра. И не вздумай отказаться, поскольку я порожняк не гоню. Ты меня знаешь. Наши с тобой звёзды сегодня сошлись, как надо.
- Спасибо, Миш, ты хоть приоткрой завесу тайны.
- При встрече. Извини, я спешу. Меня ваш губер ждёт. У тебя визитка есть?
- С собой нет.
- Ну тогда держи мою. Позвони мне... - Зинченко посмотрел на часы на правом запястье. Часы были на порядок круче, чем у Смушкина. Золотой хронометр фирмы "Патек Филипп". ("Как у патриарха часики" - подумал Смушкин.)
- Позвони мне в двадцать тридцать сегодня. Только обязательно! Я очень серьёзно тебе это говорю! Ну, будь здоров, до вечера! - Зинченко крепко пожал руку Смушкину и заторопился на выход. За ним проследовали двое крепких молодцов в одинаковых полупальто с воротниками из норки. У входа в церковь Зинченко ждал черный майбах и гелендваген охраны.
В урочный срок Смушкин позвонил по телефону, указанному на визитной карточке Зинченко, где тот именовался как председатель правления спортивного общества "Ротор" и член общественного совета при министерстве внутренних дел Российской Федерации. Зинченко предложил подъехать Смушкину в ресторан "Классик", располагавшийся совсем неподалеку от смушкинского дома - в четверти часа ходьбы.
Через полчаса они сидели за столиком в отдельном кабинете. Зинченко сразу, после первой рюмки, которая для него сегодняшним вечером была явно не первой, перешёл к делу.
- Серёга, я тут уже навел кое-какие справки о тебе. Ты не обижайся - дело есть дело. Меня твоя объективка устраивает. Короче, помимо общественных должностей, которые указаны на моей визитке, я являюсь председателем совета директоров хитрого фонда, который участвует в укреплении обороноспособности нашей страны. В вашем городе много предприятий, которые работают по военной тематике, но они в результате демократической чехарды и приватизации находятся в хреновом состоянии. В особенности - их производственные мощности, станочный парк нужно обновлять, налаживать нужные связи и тому подобное. Мне поручено организовать аффилированное предприятие, по сути дела филиал нашего фонда, которое будет выполнять функции управляющей компании, инвестиционной компании и, в том числе, заниматься обеспечением безопасности и контролем за правильным использованием средств, которые будут выделяться для подъема этих предприятий. Словом, я хочу предложить тебе возглавить эту контору. Нескольких кандидатов мы отмели, тебя я знаю очень давно и даже лучше, чем ты себе это можешь представить. Ты из моего поля зрения не выпадал никогда.