Зеленый.
Полуэльфийка перебежала через дорогу и толкнула дверь кафе. В лицо ей ударил поток теплого воздуха. Корица и перец, выпечка и кофе, горячий шоколад и аромат жареного мяса. У окон находились столики, огороженные декоративными стенами. Был вечер, и лампы дарили приглушенный свет. У барной стойки зажигали свечи. Йонсу помахала рукой парню, что пытался дотянуться до люстры, и смахнула с головы шапку. Парень ухитрился помахать в ответ.
— Добрый день!
— Привет, Дэн. Где свободно?
— Пятый столик.
— Спасибо, — поблагодарила она, оставляя куртку на вешалке. Шапка и шарф отправились в рукав. Дрожа от холода, Йонсу села за указанный столик и взяла в руки меню. «Как всегда, идешь за кофе, а возвращаешься без денег», — подумала она, пожирая взглядом весенний суп — блюдо сегодняшнего дня. Как можно отказаться от припущенных овощей под белым соусом? Йонсу нацелилась на блинчики. Кружевные, с начинкой, шоколадные… За век пребывания в Палаире она перепробовала все и теперь тщетно пыталась выбрать нужные. Разозленный Михаэль платил ей гроши, но Йонсу не тратила деньги ни на что, кроме еды. Все остальное она могла делать с помощью силы апейрона. Взгляд упал на страницу с начинками. Ягоды, сгущенка, икра, варенье…
— Простите, здесь свободно?
— Да, конечно, — бездумно отозвалась Йонсу, выбирая джем. Прожив столько лет, перестаешь обращать внимание на подсевших в кафе незнакомцев. «Груша», — выбрала Ливэйг и торопливо опустила меню, чтобы не захотеть что-нибудь еще.
— Горячий шоколад с медом и корицей.
Напротив сидел мужчина с платиновыми волосами до плеч и продолговатым лицом. Он показался Йонсу смутно знакомым. Аккуратно сложив руки на столе, незнакомец переговаривался с официанткой. Ливэйг никогда не слышала такого ровного и спокойного голоса. В нем слышалась доброжелательность и легкая отстраненность, щепотка королевского высокомерия вкупе с отточенной вежливостью. Казалось, что над звучанием каждого слова незнакомец долго работал. «О» произносилось с легким придыханием, «р» коротко и звонко взлетало к потолку, «ц» очаровывало вибрацией, «й» практически пропадало, сливалось с предыдущей «е». Странный акцент, воздушный, расставляющий полутона в необычные места.
— Что будете вы, мисс? — обратилась официантка уже к Йонсу.
Та растерялась и напрочь забыла, что выбрала секунду назад. Не желая выставлять себя дурой и тратить чужое время, Йонсу сказала:
— То же самое.
Официантка в расшитом снежинками переднике зачитала заказ и, получив два кивка, спешно удалилась. Над головой вспыхнула гирлянда-водопад. Два дня назад праздновали Новый год и, по совместительству, день смерти первого мемория воды. Тихо играла музыка.
— Я вас знаю? — поинтересовалась полуэльфийка. — Почему-то кажется, что мы встречались. Когда-то. Меня зовут Йонсу.
Мужчина подвинулся ближе к окну. На нем была белая рубашка с палаирской вышивкой на манжетах и воротнике и ярко-синий, как васильки, жилет мелкой вязки. На левой руке Йонсу увидела необычное массивное кольцо с туманным камнем посередине. «Дымчатый топаз?» — подумала она.
— У вас очень красивое имя, жаль, что я слышу его в первый раз, — вот только как Йонсу ни силилась, сожаления в королевских нотках она не различила. — Мое имя — Бетельгейз. Как звезда в созвездии Ориона. В ее честь.
— В честь звезды… — протянула Йонсу. — Мое значит всего лишь… — продолжить не хватило духу. За много миль к югу переливались волны практически созвучного залива.
— «Глубина», верно?
— Да. С аландского, — Йонсу чуть улыбнулась. — Откуда вы знаете аландский?
— Я знаю много языков.
— Правда? — Ливэйг оперлась локтями о стол. Эрудированные люди вызывали восхищение. — Какие? Скажите что-нибудь. Мне так много лет, а знаю только северное наречие, хайлендский да еще парочку. Интересно, как одно и то же будет звучать в разных частях света?
— «Только», — повторил Бетельгейз. — Vu esse eiame.
— Что это значит?
— То же, что siesheste-enna. Это мой родной язык. Или vo tu o seatrie-anore, как говорят на далеких Диких островах. Su esse lami dez se, луна в Кэрлиме считалась символом красоты.
— Красоты? — с подозрением переспросила Йонсу.
— Sei grazuas. Вы прекрасны. Это первое, что пришло в голову, когда вы попросили что-то сказать. Очаровательное место, никогда здесь не был. Волшебно, — Бетельгейз замолчал и перевел взгляд в окно, оставив Йонсу в волнении: о чем он говорил на самом деле? О кафе или все же о ней? «Где мы встречались?» — думала Йонсу, изучая переливы на каффе. Три пластины из белого металла, как щупальца осьминога, обвивали ухо необычной формы — не человечье, не эльфийское.
— Откуда вы? — чувствуя себя назойливой, Йонсу попыталась возобновить разговор. Бетельгейз сел прямо, как того требовала вежливость. Говоря, он нисколько не менялся в лице. Его глаза оставались пусты, точно два облака.
— Из другого мира.
— Из Вселенной? — восхитилась она. — Вы, наверное, адепт? А под какой звездой родились?
Бетельгейз, казалось, растерялся. Йонсу вдруг поняла, что у него нет ресниц, только легкая подводка в тон густым темным бровям. Под ними глаза горели особенно ярко.
— Ваш заказ, — словно из ниоткуда выскочила официантка, и перед Йонсу опустилась кружка горячего шоколада. От корицы защекотало в носу. Полуэльфийка чихнула, тоненько, точно взмах крыльев стрекозы.
— Ничего не желайте, — она попыталась пошутить: — Я бессмертная! — Йонсу сделала глоток, желая занять паузу.
— Но не считаете это плюсом.
Неожиданные слова. Молочная пена кружилась меж зонтиков гвоздики. Ливэйг осторожно вдохнула аромат; Бетельгейз, держа кружку так, будто она не раскалывалась от жара, вновь отвернулся к окну. Пальцы изящно оплели ручку. Определенно, странный знакомый воспитывался в высших кругах общества.
— Бессмертие может быть плюсом? — как можно спокойнее произнесла Йонсу. — Мы вынуждены наблюдать тысячи смертей, закат мира. Знали бы вы, как поблекла Мосант со времен моего рождения. Она серая, покрытая пеплом и гарью войны, которой нет конца и краю. Я помню ее цветущей, чистой, как после дождя. Эта зима… этот холод… а на юге засуха, будто миру нечем плакать. Мосант очерствела вслед за нашими сердцами. Завидую тем, кто не успел застать последние века. И почему все еще верю в перемены к лучшему… Простите. Это не застольный разговор. Вам нравятся стихи? — спросила она первое, что пришло в голову.
Бетельгейз с легким стуком поставил кружку на стол.
— Увы, нет. Не понимаю, как в пару слов можно вложить четкую идею. Мне больше по душе проза. Предпочитаю объемные книги, с ними приятнее проводить время. Можно сидеть у окна под стук дождя, переливы грома или завывание ветра с изредка мигающей лампой рядом, кружкой горячего шоколада с корицей, карандашом в руке, чтобы подчеркивать особо красивые места.
— Вы так поэтично рассказываете…
— Сам иногда пишу. Наиболее плодотворно пишется в кафе, подобных этому. Здесь кипит жизнь. Не получается писать в тишине, мысль тянется вслед за строками. Когда слушаешь случайные разговоры, начинаешь думать по-другому. Герои перенимают чужой стиль. Если сидеть взаперти, все они начинают говорить подобно автору. Поэтому приходится посещать людные места. Я не экстраверт, совсем нет. Человечество — мое вдохновение.
От резкого порыва ветра задребезжало окно.
— Кажется, будет метель, — тем же спокойным голосом сказал Бетельгейз. — Несильная.
— Ну, наконец-то! Люблю непогоду. Хоть такие приключения. В этом городе ничего, кроме метелей, не происходит, — пожаловалась Йонсу. — Сто лет рутины. Встаешь, пьешь кофе, чтобы проснуться, обходишь город и пытаешься занять себя оставшийся день. С горя начала рисовать, старые книги перечитала, а в новых столько жестокости, что не хочется открывать. Поэтому люблю непогоду: приходится спасать людей и отстраивать город. Чувствую себя полезной. Возможно, я немного эгоистична…
— Не думаю, что дело в этом. Вы бы допили шоколад. Опасности опасностями, а до дома можете не дойти. Еще пара минут, и мне придется вас провожать, чтобы не мучила совесть.