— Куда дальше?
Очнувшись, Йонсу ловко ступила на сугроб и оказалась впереди Бетельгейза, подняв покрасневшее личико.
— Теперь поведу я, — заявила Ливэйг и торопливо отвернулась, чтобы ее не сочли дурой. Хотелось, как всегда, смеяться и шутить, но рядом с Бетельгейзом такое поведение казалось недостойным. Он будто сковывал ее незримым туманом и мешал взлететь.
Дверь подъезда оказалась открытой, и на ступенях лестницы лежал снег. Царило тепло и горел свет. В попытке достать ключи из кармана окоченевшими пальцами Йонсу уронила их. Бетельгейз, наклонившись, поднял ключи за брелок-самолет.
— Вы ведь согреться можете, — с укором бросил он. — Не поверю, что холод приятен.
— Могу. Я и перенестись сюда могла, и погоду успокоить, и висты наколдовать так, чтобы никто не заметил подделку. Но зачем? — вопросила Йонсу, вырывая ключи, и вновь вздорно подняла личико, будто ожидая, что в ответ на выпущенные коготки последуют чужие. Вот только желание действовать исполнялось прежде, чем она успевала подумать.
— Не понимаю, — честно признался Бетельгейз.
— «С этой жизнью короткой, равной вздоху, обращайся как с данной тебе напрокат», — процитировала полуэльфийка. — Омар Хайам. Даже если она длинная, то все равно может кончиться в любой момент. Второй этаж.
— Я уже проводил, — напомнил упрямец.
— Вдруг я подверну ногу на лестнице?
Непрошибаемый. Все кокетство расшибалось о скалу. Или он не понимал, или притворялся. Чем-то Бетельгейз напоминал Эдгара Вилена, примерно тысячу лет ходившего вокруг Офелии Нептане с намерением сделать предложение, чтобы в конце услышать: «нерешительность не красит мужчину». В расслабленной позе не читалось даже намека на волнение. Йонсу, картинно нахмурившись, смотрела на него. Наконец, Бетельгейз шевельнулся и молча начал подниматься. Довольная Йонсу перепрыгивала через ступени, как маленькая девчонка, и расстегивала по пути куртку, не желая тратить время после на подобные пустяки.
— Так все-таки вы откуда? — звонко поинтересовалась она. — Да, из другого мира… Я поверила. В Мосант где остановились?
— Звучит так, будто я в мире проездом, — хмыкнул Бетельгейз, но в голосе мелькнуло что-то вроде горечи. — Не остаюсь в городах подолгу. Позавчера был в Нитте. Наскучило побережье и тусклое солнце. После Палаира отправлюсь в Оссатурлэм.
— Никогда не загадывала, куда поеду дальше, — Йонсу только покачала головой. — Это ведь так… — продолжать не стала и подумала: «Интересно, действительно уйдет, когда открою дверь?» Будет грустно.
— Не уважаю неопределенность.
— Тогда я говорю, что определенно не отпущу без чашки чая.
— Какой смысл таит этот чай? — произнес Бетельгейз, и непонятно было, то ли он обращался к Йонсу, то ли в никуда. Ливэйг решила, что первое.
— Благодарность, — коротко сказала она, начиная злиться. Свет дрожал. Оказавшись у нужной двери, Йонсу прислонила ключ к замку, не сводя испытующего взора с отражения спутника на ручке. Силуэт размывался, раздваивался, просвечивал. Владычица апейрона испытала укол сомнения.
— Я чувствую вокруг вас тоску. Не желание отблагодарить.
Ливэйг замерла на миг, но сразу же взяла себя в руки и толкнула дверь. Зияющая чернь квартиры стала привычной и уже не пугала. Йонсу щелкнула выключателем: светильник на стене показал ровную вереницу шкафов-купе, склад обуви в углу и обезоруживающую чистоту. Валери всегда удивлялся, что при всей безалаберности его жена оказалась хозяйственной.
— Вы вдова.
— Слишком давно, чтобы придавать этому значение, — сказала Йонсу, развернувшись к Бетельгейзу. Он продолжал стоять в коридоре. — Мне за шарф притягивать? Заходи.
Только сейчас, в маленькой квартире, Йонсу поняла, насколько Бетельгейз выше ее. Он возвышался над торшером и грозил сбить люстру, снимая шапку. Жемчужные переливы доставали ему до лопаток. Йонсу позавидовала их красоте. Ей-то, женщине, приходилось добиваться очарования маслами, масками и настойками, а Бетельгейз, как мужчина, обладал всем от природы. Йонсу все больше убеждалась, что он аристократических кровей. Гость не знал, куда положить вещи и неуверенно озирался по сторонам. Потеряв терпение, Йонсу отобрала у него пальто и спрятала за дверцей шкафа. Бетельгейз не заходил дальше проема.
— У вас раньше была собака?
— Да. Элли, — Йонсу аккуратно сложила его шарф на край тумбы и прислонилась к стене. — Черный, зеленый, красный, травяной? Кофе? Или чего покрепче? Проходи, не стой столбом. Сапоги у двери оставь. Руки помой, ванна справа.
Бетельгейз аккуратно поставил сапоги у двери и промолчал. «Как с тобой сложно», — тоскливо подумала полуэльфийка и щелчком пальцев включила чайник, не добившись ответа. После чего направилась на кухню.
— Чего покрепче, — раздалось из коридора и со злости Йонсу едва не разбила чашки, которые только что вытащила. Пришлось достать бокалы, вслед за ними — непочатую бутыль коньяка. «Жженная карамель, — подумала полуэльфийка. — Совсем как жженная карамель. Что там к нему подают, суфле?» Совладав с совестью, Йонсу села и обхватила голову руками, пытаясь поменять местами деньги и продукты из магазина. Получилось не сразу, но вскоре суфле, конфеты и прочие вкусные мелочи оказались на столе. Ливэйг выдохнула и поправила волосы.
— Что с тобой делает одиночество, — обратилась она к себе и громко спросила: — Ты уже сбежал или нет?
Бетельгейз светлой тенью прошел на кухню. Сейчас, в ярком свете, Йонсу могла разглядеть его в деталях — до белых вен у глаз.
— Садись. И пей. За наше знакомство?
Гость с сомнением покрутил бокал в руке.
— Я ведь пошутил, — произнес он, заставив Йонсу вновь внутренне загореться. — Ужасная вещь. От нее столько зла. Высвобождает то, что стараются скрыть, — тут он кинул на Ливэйг очередной пронизывающий взгляд и провел ладонью над чужим бокалом. — Теперь это какао. Можешь пить.
— Очень смешно, — с иронией откликнулась она. — Слышала о похожей шутке, только там воду в вино превращали, а не наоборот.
Бетельгейз пригубил коньяк и поморщился. Йонсу приподняла брови.
— Мне нечего скрывать, — заявил он.
— Неужели? Замечательное оправдание. А мне, значит, какао пить?
С пищей, напитками повелительница апейрона никогда не могла совладать. Это были слишком тонкие вещи, чтобы она, не способная сосредоточиться, меняла их, не нарушив вкуса. С эфемерной, едва различимой улыбкой Бетельгейз вновь провел ладонью над бокалом — напиток стал желто-белым, шуршащим.
— Шампанское, — и, задумавшись на мгновение, он чуть пошевелил пальцами. — Розовое шампанское.
Йонсу залюбовалась лиловыми переливами. Казалось, в бокал налили лепестки пиона. Полуэльфийка приподняла его и задумчиво посмотрела на Бетельгейза сквозь стекло. Он, полностью белый, стал темно-розовым, какой, по рассказам леди Валетты Инколоре, была сама жизнь.
— Кажется, коньяк помог. Ты кажешься более открытым. Может, полностью выпьешь? Вдруг узнаю, каким таинственным светом ты обладаешь, превращая алкоголь в какао.
— Я не закрытый. Я люблю наблюдать и слушать.
— За чем ты наблюдаешь, сидя рядом со мной?
Его бокал опустел от одного движения.
— Я люблю людей. Они удивительны. Сидя рядом с тобой, я чувствую тоску, боль и тихую злость. Тоскуешь от одиночества, боль пришла с потерей… не могу понять, на что злишься. На меня? Нет, ты переживала злость на набережной, смотря на волны. И как воспылала, смотря на луну. Это удивило. Поэтому я сел тогда в кафе. Я слабо вижу твое лицо и фигуру, — Йонсу сглотнула. — Мосант расплывается, как в запотевшем зеркале. Вижу чувства, пропускаю через себя. Наблюдаю за ними. Сейчас над тобой повисло облако страха. Почему?