Волны черной реки то и дело захлестывали Ситри, но поделать с этим она ничего не могла. Ее выбросило на маленький каменный остров в паре миль от Палаис-иссе. Рядом валялась голова мелкой дряни, сбросившей ее сюда — значит, Валентайн отомстил, и это чувство грело. Когда Ситри придет в себя настолько, что сможет ходить, она первым делом кинет голову в лаву, чтобы второму перерождению души убитой снился ад. Или выбросит в море, чтобы душу заковало в лед. Единственное, что она точно не будет делать — это уничтожать сразу. Пусть мучается дольше — может быть, вечность, если та существовала. Кто-то говорил, что смертным отмерено четыре перерождения, кто-то — что и после них души бездумно бродили по миру. Правды не знал никто, кроме Короля, владыки Синааны. Ее Короля.
Ситри хорошо помнила тот день, когда впервые увидела Повелителя. Он шел по волнам северного океана, зажигая на небе новые звезды. Прекрасный, всесильный. Король смог дать ей то, чего так жаждала дочь Сёршу — власть и бессмертие.
Спустя пару часов срослась рука: осколки костей долго жгли тело, прежде чем встали на нужное место и соединились в единое целое. Ситри, пересиливая боль, пользуясь единственным, что было рабочим в ее теле − той самой рукой, — забралась повыше, чтобы вода не захлестывала горло, нос и уши. Когда пролетаешь семь километров, задевая телом каждый выступ скалы, а потом падаешь в ледяную воду на глубину всего лишь два метра — поневоле ломаешь все, что только можешь. Наконец, встали на место шейные позвонки, и Ситри с наслаждением повертела головой, слушая хруст межпозвоночных соединений. Блаженство… Срослись кости пальцев и ключиц. Ситри диву давалась, в какой, оказывается, мешок с обрывками костей она превратилась. Такое было впервые.
Хорошо быть под проклятием. Чары Короля превращали боль в спутницу каждого дня, заставляли привыкнуть к ней, считать верной подругой. Проклятие притупляло ненужный инстинкт самосохранения и даже больше — сменяло на жажду импульсов в теле, гласящих, что оно живо. Оно преобразовывало инстинкт размножения в пустую страсть, вытаскивало из души пороки, которые было принято скрывать. Любовь к власти, алчность, похоть, гордость, зависть и другие грехи, не столь знакомые Ситри Танойтиш. Они блуждали в пустоте вместо сердца и были светочем непроглядно долгой жизни, темного ущелья, в который она пала по воле Короля.
Валентайн Аустен отыскал Ситри спустя пять часов. Он шел в воде, погруженный в реку по грудь, и боролся с волнами. Изгнанный принц напоминал косматого медведя, ловящего рыбу. Капли застыли в спутанных волосах. Его мерцавшие глаза были единственным источником света на дне провала, и огоньки от них отражались в воде, стремительно текущей меж скал в долину городов-близнецов.
— Валента-а-айн! — прохрипела Ситри дырявой глоткой, пытаясь ориентировать его. — Валента-а-а-айн! — адские звуки продирались сквозь журчание воды с большим трудом.
Лорд все же услышал и выбрался на берег. Одежда была суха.
— Как ты неудачно упала, — сказал он, критически посмотрев на нее, и задумчиво потрогал слизистую горла. Щекотно. Набежавшая волна окатила их с головой: видимо, где-то в горах сошла очередная лавина. Валентайн снова остался сухим.
— Это все ты виноват, — злобно захрипела Ситри. — Позволил белобрысой скинуть меня в эту пропасть. Я же рассеяться могла!
— Тут высота километров восемь, − отмахнулся «спаситель».
— И проплыла пару в ледяной воде.
— Я тоже шел в ледяной воде. Хотя мог идти по ней, но не хотел пропустить какую-нибудь твою часть. Что бы я делал без твоих ног? — Валентайн провел рукой по покатому бедру любовницы. Ситри сладко вдохнула от нахлынувшей боли.
— Обрюхатил какую-нибудь девку в деревне, я думаю, — прошептала она.
Лицо Валентайна было в тени, горели только глаза. Однако Ситри видела каждый шрам на его коже и самодовольную улыбку на губах. Чрезвычайно высокий, мускулистый Валентайн знал цену своей красоте. Иногда Ситри казалось, что у потомков Астреи нет иного выбора, кроме как быть прекрасными. Смешение с иноземной кровью придавало дополнительный шарм. Ровный нос вкупе с узкими ноздрями, свойственными народам крайнего севера, сводил Ситри с ума. Сама она классической красотой не отличалась. Южная кровь бурлила в Стальном клинке, от матери-пустынницы достались зеленые волосы и цвет глаз. В детстве она собственноручно сломала себе нос в надежде, что горбинка исчезнет, а кончик перестанет нависать над губами, как у ведьмы.
— Мы его завоевали, да? Эту дыру в горах, Палаис-иссе? — Ситри ненавидела северную крепость. — Четыре дня осады. Айвене ничего нельзя доверить. Надо было сразу отправить ее на юг, а самой быть здесь. Если бы не отец, я бы поступила так. Тьма. Как же я устала. Летела с Брааса, забралась в замок и… — Ситри кинула злой взгляд наверх. — Все из-за тебя, Валентайн. Убил бы ее сразу, но нет, взыграли сантименты. Девчонка Нептане всегда тебе нравилась, я знаю. Меркантильная шлюха, вся в папу.
Валентайн усмехнулся.
— Холодная, как моя первая жена.
— Когда мы доберемся до столицы, я сама убью Мару, понял? — Ситри облизнула губы, собирая кровь, и улыбнулась. — Четвертую и оставлю на солнце поджариваться, как кусок мяса. Или выколю глаза, оставлю в лесу, пусть полакомится зверье. О, нет! Нужно думать об армии! Порежу на кусочки и отдам гиргам, они, твари, ничем не отравятся, даже Мару Аустен.
При звуки имени бывшей жены волчьи глаза Валентайна стали блестеть стократ.
— Я твою сестричку проведала в Браасе, — продолжила вампиресса. Разговаривать она любила. — Ничего такая, я бы с ней поразвлекалась, да к детям не тянет. Совсем не похожа на Мару, папашкина мордочка. Я с ней поиграла немного, видел бы этот фонтан слез. Хорошо, что я там оказалась. Не знаю, что бы с ней сделали, если бы не я. Поступили бы как со свиньей на убой. Месть вечно застилает всем видение выгоды. Даже майомингам.
Валентайн отер ей подбородок и наклонился.
— Ты проголодалась, я прав? Только о еде и говоришь.
— Во всех смыслах, — отозвалась Ситри и в следующее мгновение почувствовала знакомый вкус обветренных губ. Рукой Валентайн поддерживал ее голову. Кровь в венах забежала быстрее, кости затрещали. Ситри пошевелила пальцами, и доспехи Полуночного рыцаря развеялись, осталась только длинная рубаха и бриджи. Валентайн вздрогнул.
— У тебя все органы смешались внутри, что ты делаешь?
— Главный на месте, — огрызнулась Ситри, опуская ладонь ему на поясницу. — Прекрати прикидываться чистоплюем, ты бесишь, когда так делаешь. Я знаю, какой ты на самом деле, оставь благородство для Белладонны, — вампирша впустила ему под кожу острые когти и вцепилась в губы поцелуем. Клыки вампирши давали невыносимое наслаждение; серебристая кровь заставляла Ситри дрожать от экстаза. Ей казалось, что теперь по венам бежит расплавленный металл. Кости начали срастаться с новой силой, клыки вошли глубже. С треском разорвалась ткань.
— Ты совсем больная, — от этих слов Ситри лишь сильнее впустила когти. В этот момент ей хотелось либо порвать Валентайна в клочья, либо чтобы он порвал в клочья ее. Вампирша оплела его ногами. Всегда загорелое лицо побледнело от прилива крови, Валентайн часто задышал от смешения боли и желания. — Ты совсем больная! Ты полутруп!
Ситри размяла шею. Кожа уже затянула дыры в глотке.
— Тебе самому хочется, рыцарь, — с издевкой в голосе сказала вампирша и протиснула ладонь под пояс бридж. Валентайн сдался. Они столько лет были вместе, что Ситри ни на мгновение не усомнилась в будущей победе, и от этого чувства сводило живот.
Лишь когда серебро глаз угасло и Валентайн невольно испустил стон, они оторвались друг от друга. Рубаха пропиталась кровью, на лице рыцаря отпечались грязно-багровые линии. Ситри, как разобранная кукла, лежала на камнях — Валентайн ухитрился сломать ей пару костей заново, и руками двигать проклятая вампиресса уже не могла. В желудок и кишки будто напихали гвоздей — Ситри улыбалась и таяла в сильной ровной боли, одном из немногих переживаний тела, оставшихся при ней. Пустота вместо сердца прекратила напоминать о себе.