Эмили открыла глаза, которые почему-то слезились. Она что, плакала во сне? Она лежала на продавленном диване в той самой комнате со щербатым роялем, в заброшенном детском саду. За окнами было темно, но комната освещалась огнём из стоящей в углу печки. В ней уютно потрескивали дрова. Эмили была накрыта уже не курткой, а довольно чистым байковым одеялом в красно-белую клетку. Напротив неё, в колченогом кресле, сидел старик, курил и смотрел на огонь. Невысокий, сутулый, в тёплых, явно не по сезону ботинках, синих джинсах, клетчатой рубашке и тёмно-сером старомодном пиджаке. На голове у него была потёртая плоская кепка, из-под которой торчали седые пряди. Лицо морщинистое, загорелое. Старик стряхнул пепел в стоящую на столике банку из-под маслин, повернул голову и посмотрел на Эмили.
- Очнулась? Да не вставай! – шикнул он на неё, видя, что Эмили пытается подняться, - Жар у тебя. Так что лежи смирно.
- Жар?
(Ах, да! Простуда… Температура…)
- Жар. Тут термометра нет, но и так понятно – тридцать девять, не меньше. Так что лежи, - старик затушил сигарету, - Счас Митька таблеток принесёт. Тут рядом больница, попросит в приёмном. Чайку согреем.
- Вы кто? – хрипло спросила Эмили. В горле пересохло.
- Семён Филиппович я, - старик улыбнулся и чуть приподнял кепку, - А так все Филипычем зовут. И ты зови.
- Я Эмилина. Эмили.
- Чудное имя. Ты как здесь оказалась?
- Случайно. Мне некуда было идти, - честно сказала Эмили, - А вы что тут делаете?
- А мы тут живём. Я и Митька, бездомные мы, - Филипыч достал из-за кресла закопченный алюминиевый чайник, наломал в него каких-то веток.
- Малинник, - пояснил он Эмили, - При простуде – самое то.
С трудом поднявшись, он подошёл к печке и сунул чайник внутрь.
Вернувшись, взял с другого кресла потрёпанный брезентовый рюкзак, достал из него несколько банок консервов, лапшу в пластиковых стаканчиках, батон.
- Сейчас вернётся Митька – поужинаем, чайку попьём.
- У меня тоже есть еда! – вспомнила Эмили.
Приподнялась на локте, но голова отчаянно закружилась, перед глазами всё поплыло и она шмякнулась головой о сумку.
- Я же говорил – не рыпайся, - укоризненно покачал головой Филипыч, - Коли сесть хочешь, так осторожно, потихоньку.
Эмили очень медленно села, достала из сумки контейнер с бутербродами, булочки и печенье.
- От, хорошо-то как! – сказал старик, складывая всё на стол, - Прямо пир у нас выйдет. И на утро останется.
Налив в большую железную кружку воды из пластиковой бутыли, Филипыч пристроил кружку в печку, к чайнику. Потом вернулся в кресло. Эмили сильно знобило, и она поплотнее завернулась в одеяло.
- Потерпи, скоро согреешься, - сказал старик.
Немного подумав, он порылся в рюкзаке и достал оттуда огромные вязаные носки.
- На вот. Кроссовки сыми, а носки надень. Будет теплее.
Эмили скинула кроссовки, натянула носки, снова завернулась в одеяло.
- А что значит – бездомные?
- А то и значит, что дома у нас нет. Меня вот дочка в богадельню поместила, в дом престарелых, значит. Квартира ей моя была нужна. А я мешал. А у Митьки дом сгорел, вместе с матерью и сестрёнкой. Пила мать сильно. Родственников нет, вот его в детдом и определили. А там такая жизнь… - старик махнул рукой, - Убёг он. И я убёг. Встретились, подружились. Вот, теперь здесь живём. Вода тут есть, сортир, дров вокруг полно.
- И дочь вас не ищут? – изумлённо спросила Эмили.
- Чего ей меня искать? – усмехнулся старик, - Нет меня – и проблем меньше.
- А где вы берёте деньги? – снова спросила Эмили.
Прожив всю жизнь в достатке, она даже не представляла себе, как это – не иметь ничего.
- Деньги? – старик снова закурил, откинулся в кресле, - Да разве ж это проблема? Картон по габариткам собираем, банки, железо всякое. В приёмку снесём – вот и деньги. Нам много не надо. Ты вот лучше про себя скажи – сама-то от кого сбежала?
- От дяди, - призналась Эмили, - Он мой опекун, а родители в аварии погибли.
- Я смотрю, одёжа у тебя хорошая, дорогая. Часы вон такие… Видно, что не из бедных. Наверное, ищут тебя.
- Ищут, - Эмили прямо просмотрела ему в глаза, - Но лучше, чтобы не нашли.