- Дела… Филипыч снова прошаркал к печке, достал кружку, от которой вовсю подымался пар, заварил лапшу в стаканчиках, открыл консервы – Давай-ка с самого начала рассказывай.
- Долгая история…
- А мне спешить некуда, - усмехнулся старик, - На кладбище подождут.
Он слушал её очень внимательно, успел скурить несколько сигарет, а когда Эмили закончила рассказ, долго молчал.
- Повезло тебе, дочка, - наконец сказал он, затушив очередную сигарету, - Вот те крест – повезло. И с садовником твоим, и с побегом, и с тем, что досюда добралась. А на друга твоего сердешного ты раньше времени бочку не кати. Может, и не виноват он вовсе. Не смог, не успел – мало ли, что бывает. Связаться с ним можно? Я б попробовал.
Эмили покачала головой. Внизу тихонько стукнула дверь, послышались торопливые осторожные шаги и в комнату влетел страшно худой подросток лет тринадцати, рыжий, лохматый, в спортивном костюме и стоптанных пыльных кроссовках.
- Ух ты, очухалась! – широко улыбнулся он, увидев сидящую на диване Эмили, - Привет!
- Это Митька, - сказал старик, - А это Эмили.
- Прикольное имя! – засмеялся мальчик, - Какое-то щенячье.
- У щенков не имя, а кличка, - поправил его Филипыч, - Принёс?
- Ага! – мальчик стянул с плеча грязный рюкзак, порылся в нём, - Правда, ждать пришлось долго. Там на Орловке авария, всех в нашу привезли, четыре «скорых». Вот!
Он достал из рюкзака пакетик с таблетками.
- Там аспирин и эти, как их… - антибиотики! Даже градусником разжился, - гордо сказал Митя и протянул Эмили старый градусник в картонном чехле.
- Больница тут рядом совсем, через лесок, - махнул рукой Филипыч, - В приёмном покое нас знают, помогают при случае.
- Нужно было в аптеку, - смущённо сказала Эмили, - У меня деньги есть.
- Какая аптека, девочка, - улыбнулся Филипыч, - Два часа ночи. Ты давай, аспирин пей, температуру мерь. А мы, Митька, чай разливай, ужинать будем.
Температуры набралось аж 39.1. Эмили выпила аспирин. Впервые в жизни она ела рыбные консервы и лапшу быстрого приготовления. Было вкусно. Потом они все пили чай, заваренный из веток малиновых кустов, с печеньем. От еды захотелось спать.
- Сон – это хорошо при хвори, полезно, - назидательно сказал Филипыч, поудобнее устраиваясь в кресле. Когда Эмили заметила, что заняла его место, старик отмахнулся и сказал, что утром они с Митей выволокут из кабинета директрисы ещё один диван и принесут сюда.
- Мы раненько на промысле пойдём, в семь часов, пока мусор не вывезли, потом в приёмку. После еды прикупим. Не будет нас часа три-четыре. Ты не пугайся, - предупредил Эмили Филипыч, - На улицу не выходи, от греха. Вдруг дядя твой в розыск подал, мало ли.
Она согласно кивнула, потом спросила?
- А сюда никто не придёт?
- Сюда никому дороги нет! – самодовольно заявил Митя, устроившийся на втором диване.
- Почему?
- Расскажи ты, Филипыч, - попросил Митя, - У тебя складно получается.
- Сто раз уж рассказывал!
- Да ты ей расскажи, она же не слышала.
- Ладно, - старик заворочался, устраиваясь поудобнее, - Слушайте. Давно, ещё до революции это была усадьба помещика одного. Вон, чуть вдалеке вековые дубы и липы сохранились – по была подъездная аллея. Помещик богатый был, держал сахарный завод. И была у него дочка-красавица. Влюбилась она в простого конюха из соседнего поместья, оно как раз за леском было. Администрация больницы в этом здании теперь. И конюху тоже приглянулась помещичья дочь. Только у него уже полюбовница была, в служанках ходила у помещичьей дочки. Узнала служанка, что хозяйка её к конюху на свиданки бегает, и давай ворожить, соперницу со свету сживать. Вроде как к ведьме ходила местной, за зельем, чтобы дочку помещичью извести. Да то ли не долила зелья, то ли перелила… Только долго болела девица, но не померла, выжила. Зато лицо её и руки после болезни покрылись жуткими красными пятнами, которые шелушились и зудели. Лучшие доктора её лечили, да всё без толку. Год она из комнаты не выходила, никого видеть не хотела. Потом не выдержала и повесилась. А перед этим прокляла того, кто ворожбой занимался. Схоронили её, и служанка сразу слегла и померла от горячки. Помещик дом продал, за границу подался. А люди стали видеть ночами в окнах свет от свечи и силуэт девичий в белом. Считали – проклятое это место, душа несчастной самоубийцы покоя найти не может. После революции склад тут был – так, говорят, три раза горел, но выстоял. В отечественную всю улицу разбомбило, а этот дом стоит себе, целёхонький. Потом, в шестидесятых вроде, его под детский сад приспособили, но ненадолго. Говорю же – проклятое место. Слухи и до наших дней дошли. Так что не придёт сюда никто. Местные не сунутся, а чужаки в такую даль не забредают.