Так же, разумеется, было и с колокольным звоном. Далекий, почти призрачный перезвон, который слышали на верхней палубе, когда «Беллерофонт» выходили из Куксхафена, — якобы верный знак того, что корабль и его команда попадут в беду, ибо нет более ужасного предзнаменования для моряка, чем звон церковных колоколов в море. В тот же день корабельный врач вылез из кубрика и доложил, что три матроса слегли с лихорадкой. Через два поворота песочных часов доложили, что заболела еще группа матросов, но к тому времени капитана Квилтера уже тревожили более серьезные опасности.
Что, размышлял он позднее, вызвало на сей раз ветер и в итоге сдернуло колдунчик с линя на палубу, когда солнце уже взошло в конце утренней вахты? Никто, однако, не обратил на это внимания, поскольку небо было ясным и чистым, ветер устойчивым, и большая часть команды — та, что не заболела, — сидела на тросовых талрепах в нижних кают-компаниях и усердно резалась в карты. Но постепенно на восточный горизонт навалился штормовой фронт, словно тень приближающегося исполина, и начал свое неумолимое и иссиня-черное наступление по небу. Палубные бимсы громко заскрипели, и вода заливалась через бортовые отверстия. И вот первая пенная волна перевалилась через нос на палубу, сопровождаемая обжигающими каплями дождя. Через пару секунд трапы и палубы огласились топотом бегущей по своим местам команды. Гардемарины уже стояли на коленях на шкафуте, силясь открыть шпигаты, а следующие, успевшие выбраться из люков, уже карабкались вверх по раскачивающимся выбленкам. Пока они спешно пытались совладать с парусными рифами — Пинчбек снизу орал им приказы, — первые оленьи рога молнии прокололи небо.
Удача, спасшая эту команду от Сциллы Двины и Харибды Белого моря, казалось, теперь покинула ее. Накричавшийся до хрипоты Пинчбек обеими руками вцепился в грот-мачту, но огромная волна, обрушившаяся на среднюю часть судна, отшвырнула его к борту, как пьяного забияку. Он поднялся — и тут же вновь его сбило с ног, когда корма резко пошла вниз, а на палубу полуюта хлынула ледяная вода. Людей понесло на корму со шкафута, сбивая их с ног, точно кегли. Затем нырнул нос, бушприт врезался в воду, и люди покатились в обратном направлении. Обычные действия сменились паникой, когда вдогонку мечущимся по палубе людям полетел сразу десяток отчаянных приказов. «Право руля!» «Отставить!» «Лево руля, круто к ветру!» Трое матросов бросились к румпелю, который крутился и вырывался из рук, как дикая лошадь, штуртрос обжигал руки и даже сломал одному из них запястье. «Круто в подветренную сторону!» «Так держать!» И напоследок, когда один из верхолазов, раскинув руки, пролетел вниз и его крик затерялся в порывах штормового ветра, — «Человек за бортом!».
Со стихией не поспоришь, оставалось только убрать все паруса и молиться. Стоя на ходящем ходуном юте с подветренной стороны, капитан Квилтер в беспомощном гневе наблюдал, как стремительно разворачивается, словно свиток, небо над головами старающихся изо всех сил верхолазов, над верхушками корабельных мачт, как уплотняющаяся стена дождя почти стирает их очертания. Он рассматривал этот шторм как личное оскорбление, такое же наглое и приводящее в ярость, как атака пиратского корабля испанцев. И ведь не было никаких предупреждений: ни тройного кольца вокруг луны сегодня на восходе, ни гало вокруг Венеры на вчерашнем закате, и даже буревестники не кружили над кораблем, как положено за полчаса до шторма, — ни одной из тех примет, по которым, исходя из большого опыта Квилтера, обычно предсказывали зловещие перемены погоды. Стихия играла не по правилам.