Яркий свет продлился лишь миг, вечность и мгновение одновременно. И погас также внезапно, оставив после себя багровый мрак, казавшийся теперь ещё гуще.
Лежавший рядом Пелит резко вскинул голову. Его обожженное лицо озарилось улыбкой, из трещин засочилось сукровицей. Единственный целый глаз, синий и невероятно живой, устремился в небо.
— Мой божественный Предок! — голос жреца был необычайно взволнован и торжественен, — излил ихор Лоргата!
И почти мимоходом Пелит провел своей уцелевшей рукой над лицом. Бледное сияние исцеления заплясало на его ранах. Потревоженные ожоги покрылись тонкой розовой пленкой свежей кожи, сукровица с нее перестала сочиться.
По примеру Пелита я тоже применил исцеление на себя. Поток целебной энергии хлынул внутрь, прогоняя усталость и возвращая силы.
Рядом глухо застонал Марк Туллий, по-прежнему не приходя в себя. Над ним склонилась Лаксиэль. Ее темные пальцы, почти невесомые, самыми кончиками слегка поглаживали виски нашего соратника, а прекрасные губы шептали что-то на своем шипящем языке. Бледно-голубое сияние окутало голову легата, впитываясь в рану на лбу, смывая запекшуюся кровь. Ромей резко вдохнул и открыл глаза, полные ярости.
Оглянувшись и успокоившись, Марк Туллий потер виски, его голос был хриплым:
— Последнее, что помню, это проклятый рев, который продирал до самых кишок. — Легат кивнул в сторону Лаксиэль. Жест был коротким, но в глазах Марка Туллия промелькнула благодарность.
Лаксиэль в ответ чуть склонила голову на бок, а ее лицо озарила улыбка.
Пелит, сидя на камне и глядя в багровое, затянутое пеплом небо, произнес задумчиво:
— С криком мы приходим в этот мир и с криком же чаще всего и покидаем его. — Он медленно перевел взгляд на Марка Туллия. — И, похоже, для богов, сколь бы велики они ни были, это правило столь же неумолимо.
— К чему ты это, жрец? — отрывисто спросил легат, которому Лаксиэль нежными движениями протирала лицо от кровавых полос. — Философствуешь, пока мы в этой вонючей дыре? Или к чему-то конкретному?
Пелит устало ухмыльнулся. Улыбка растянула свежую, едва зажившую корку на обожженной щеке:
— Конкретному, стратегумахос, конкретному, — ответил жрец после небольшой паузы. — К тому, что все мы здесь… Кроме, пожалуй, тебя самого, только что воочию наблюдали не только разрушение храма, но и смерть Лоргата.
Марк Туллий замолчал на секунду, глаза на миг зажмурились. Но, когда веки распахнулись, в них не осталось и тени слабости. Он вскочил на ноги, и его хриплый голос пророкотал над полем боя:
— Деканы! Внимание! — эхо его слов отозвалось от уцелевших обломков храма. — Первое, оно же главное — организовать дозор! Сейчас же! — его рука обвела полукругом каменистую равнину.
— Второе, собрать все трофеи! Каждый обломок, каждый клочок стали, каждую странную железяку! Оружие, доспехи, обломки этих чудовищных истуканов! Выскрести землю! Не пропустить ни крошки, что хоть чуть отличается от булыжника!
— Третье, наших мертвецов собрать в отдельные торбы! Раненых доставить к Пелиту! Герои, что могут исцелять — помочь жрецу! — легат сделал резкий вдох, грудь вздыбилась, и взгляд, как раскаленный клинок окинул все наше поредевшее воинство. — Шевелите своими ослиными задницами! Живо!
Последнее слово сработало, как удар бича. Замершее после боя воинство взорвалось действием. Деканы, сами многие раненые, сорвались с места, их голоса, подхватывая приказы легата, загремели над бывшим местом битвы.
Воздух наполнился лязгом железа, приглушенными командами, стонами раненых, скрипом носилок по камню, звоном собираемого оружия. Марк Туллий стоял посреди этого хаоса твердой скалой. Его взгляд непрерывно следил за тем, как его приказы выполняются.
Пожалуй, и мне стоит присоединиться к трофейщикам. А сломанный тесак, стоит по крайней мере, спрятать в карту. Несмотря на то, что ремонт наверняка займет несколько лет. Может, благодаря воле Зевса — этот срок удастся и скостить. Да и трофейные карты, что выпали с тех зеленокожих, которые пали непосредственно от моего клинка, стоит собрать.
Я неторопливо пошел к поверженному мной исполину, чувствуя, как доспех скрипит в сочленениях. Земля под ногами была усеяна осколками камня, обломками оружия и залита синеватой кровью урукхаев. Легионеры и воины Кван И вокруг споро обирали трупы.
Призвав из браслета карту плазменного тесака, я почувствовал, что мой клинок разрушен, как минимум на четыре части. К которым и вело чувство направления.
Самый крупный осколок глубоко засел в изорванном, оплавленном взрывом чреве исполина. Металл вокруг раны еще дымился, а из перебитых металлических артерий сочилась маслянистая дымящаяся жидкость цвета запекшейся крови. Забравшись на остывающий, но все еще теплый корпус поверженного колосса, я с хриплым скрежетом в сочленениях доспеха наклонился и, практически лежа, запустил руку в зияющую пробоину.