Теперь он был со всеми. Теперь его ждала милость Кронида. Я отвернулся, мысленно давая себе обещание, что если Зевс не пожелает возродить Лоотуна, то пожертвую всей своей репутацией ради этого. Впрочем, Марк Туллий и сам явно будет способствовать возвращению бывшего воителя.
Пелит прочистил горло и сделал шаг вперед. Его тень, вытянутая заходящим солнцем, легла на ряд бездыханных тел, словно желая укрыть их. Он встал перед уложенными телами, обратившись лицом к фасаду храма, и воздел к небу свою уцелевшую руку, а обугленную прижал к сердцу.
И громко, так, что голос эхом отозвался от мраморных колонн, заставив вздрогнуть даже самых стойких ветеранов, жрец воскликнул:
— О, Зевес-Вседержитель, Отец богов! Войско твоё, верное копье твоей воли вернулось с победой! Мы сокрушили врага в его логове, низвергли алтарь ненавистного тебе бога и принесли в дар тебе! Вот она, цена нашей преданности! — он резким жестом указал на ряд тел, и его голос дрогнул от ярости и скорби. — И я, преданный слуга твой, вопрошаю тебя! Узри этих воинов, павших с твоим именем на устах! Узри их мужество, их веру, их последнюю жертву, что они принесли на алтарь твоей славы!
Он на миг замолк, словно ожидая ответа.
— И я прошу, — продолжил жрец, и его голос внезапно стал тише. Но, от этого лишь весомее, наполненным безграничной, почти дерзновенной надеждой, — я прошу твоей милости к павшим! Дай им вкусить от плодов — этой победы, что они купили своей кровью! Верни их из мрачных чертогов Аида, дабы слава твоя множилась их устами, а сила твоего войска крепла их руками! Да не будет твоя благодарность меньшей, чем их жертва!
С последним словом он опустил руку, и наступила полная тишина. Все замерли, не отрывая взоров от зева храма, в ожидании ответа. Готовые стать свидетелями либо величайшего чуда, либо величайшего презрения Кронида.
Прошла минута томительного ожидания. Тишина стала густой, тягучей, как смола. В воздухе, напоенном запахом ладана и славы, начал вызревать горьковатый привкус недоумения и сомнения. Среди воинов начал распространяться тихий, едва намечавшийся ропот. Кто-то неуверенно переминался с ноги на ногу, слышались сдержанные вздохи, шепотки, заглушаемые товарищами. Уверенность Пелита начала казаться бравадой, а молчание Зевса — страшным знаком. Взгляды, полные надежды, начали тускнеть, опускаться к мраморным плитам, к бездыханным товарищам. Великая победа грозила обернуться не менее великим горем.
И тут, ровно в тот миг, когда отчаяние готово было сжать самые стойкие сердца, из мрака за колоннами храма появилась величественная фигура Олимпийца.
Воздух у входа заколебался, сгустился. Сперва — это была лишь тень, затмевающая солнце. Следом проступили детали: плечи, способные подпереть небосвод, грудь, дышащая мощью грозы, борода, в кудрях, которой пульсировали крошечные молнии. Он ступил вперед, и земля под его стопой дрогнула. Тихий ропот был мгновенно сметен волной немого трепета. Сам свет, казалось, исходил от него, а не падал сверху, озаряя ряды павших ослепительным неземным сиянием.
Громовержец распростер руки неспешно и величаво. Его ладони были обращены к земле, и к нам. И в них пульсировала слепящая неукротимая мощь.
Сияние, исходившее от самой его божественной сути, невыносимо яркое и в то же время не обжигающее, мягкое, как шелк, накрыло не только павших, но и всех нас.
Мгновенно унося усталость. Свинцовая тяжесть в мышцах, вымотавшая душу — всё это испарилось, как капли воды на раскаленных камнях. Залечивались оставшиеся раны, слышался негромкий всеобщий вздох облегчения, когда с воинов сходили синяки, заживали ожоги и прочие раны, которые не успел исцелить жрец. Ожог на лице Пелита осыпался невесомой пылью, и даже запекшийся глаз вновь обрел ясность.
Громовержец медленно опустил руки. Ослепительное сияние постепенно угасло. Его взгляд, тяжелый и всевидящий, скользнул по рядам тел.
— Многие из павших, — прогремел его голос, и в нем не было гнева, лишь бездонная, непреложная печаль, от которой защемило сердце, — уже успели вкусить воды Леты в чертогах Аида. Река забвения омыла их души, стерев память о клятвах, победах и самой жизни. И души их вернуть в бренные тела не под силу даже мне.
— Герои же, что присягнули и вручили свой камень души в дар мне, — воздух затрепетал нарастающей мощью. Над телами павших героев замерцал золотой свет, и плоть начала затягивать их страшные раны, а обугленная кожа стала розоветь, — возродятся все.