Судя по всему, мои опасения были правдой, хотя битвы с бывшим товарищем удалось избежать. Мысленно пробежавшись по веренице событий последних часов, я развеял боевую форму. Наплывы псевдоплоти отслоились и растаяли в воздухе. Вслед за боевой формой я отозвал клинок, спрятав карту обратно в пространственное хранилище.
И, думается мне, весь мой «День отдохновения» оказался спущенным в отхожую яму величественного сортира Олимпа. Эту горькую мысль прервал тяжёлый клекочущий голос.
— Рыжий! Что за хрень тут произошла?
Ко мне, чуть пошатываясь и продолжая, что-то пережевывать, приблизился Хродгар. В его спутанной бороде застряли крошки хлеба. Он с недоумением и удивлением во взгляде рассматривал застывшие фигуры.
— Только глаза продрал, а уже Отец молний гремит про казнь желтомордого! — выдал северянин, размашисто жестикулируя и обдавая меня тяжелым перегаром. — Вылез из шатра, а они… Они все словно обсосанные на лютом морозе! Ни дыхания, ни взгляда! Объясни, что это с ними? Ты же точно в курсе всего этого бардака?
— Всё предельно просто, — пожал я плечами, наблюдая, как Хродгар с опаской, наклонившись, с расстояния локтя разглядывает одну из застывших золотистых статуй. Статую, которая тянула в открытый рот кусок мяса в своей руке. — Кван И оказался предателем. Не успевшим ничего сделать. Но, всё же. Кронид не стал разбираться, и похоже, пленил всех воинов ханьца.
Я кивнул в сторону застывшей кучки лучников.
Великан хмыкнул, выпрямившись.
— Жаль, четверорукий неплохо рубился. Глупость совершил, великую глупость. Ну что же, — он сплюнул густой слюной, — значит, теперь его голова будет висеть на колу возле храма. Или то, что от неё останется.
Хродгар, тяжко вздохнув, провел ладонью по бороде. Его глаза затуманились, взгляд ушел куда-то вдаль, будто выискивая в памяти, что-то. Затем он воспрял, набрав полную грудь воздуха, а его глаза распахнулись. И, как мне показалось, сверкнули золотистым. Голос Хродгара зазвучал низко и размеренно, как удар молота о наковальню:
Слушайте, воины, мой рассказ,
О том, кто предал свой алтарь и нас!
Был воин с Востока, клинков владыка,
Четыре руки — его доспеха пика!
Рубился он яро, в бою не робел,
Пока чёрный змей в его сердце не спел.
Шептал ему змей о другом престоле,
О троне из тьмы, что в далёкой юдоли.
Забыл он клятвы, данные Тому,
Кто мечет громы с высокого трона!
Взял змея отраву в подарок позорный,
И стал он изменник, лик свой чёрный.
Но, Око Всевышнего зрит во тьме,
И видит червоточину в лживом уме!
Гром прогремел — и свершился суд,
Изменника в паутину из молний запрут!
И воины его, что шли за тенью,
Застыли в золоте, в немой геенне!
Как мухи в янтаре, навек пленены,
За выбор измены, за вину той страны!
Так помните, воины, клятвы свои!
Нет пощады для тех, кто предал богов!
Кто против Олимпа поднимет клинок,
Тот встретит не славу, а Зевса урок!
Я не раз слышал рапсодов, под мелодию кифары вещавших о прошлом и легендарных битвах. И помнил, как ловко они вышивали узоры вымысла, коли забывалась нить того, что было на самом деле. Но, сейчас, внимая Хродгару, я с изумлением увидел, как на глазах рождаются те самые песни, что поют аэды у огня.
Он не пел, а бил, как молотом — своим голосом вырубая слова. Эта песня будет жить. Её подхватят, пронесут через века, будут повторять у костров. И через года уже никто не вспомнит деталей побега Кван И. Все будут знать лишь о Четырёхруком Предателе.
Один из легионеров, стоявших поблизости, скривился:
— За такое предательство нужно не просто башку оторвать. Имя надо предать забвению, а не песни в его честь петь.
— Однажды в Эфесе один безумец храм сжёг, что Артемиде был посвящён, — вспомнил я побасенку одного из наёмников Пелита, — для того, чтобы его имя помнили в веках.
— Ну и при чём здесь этот поджигатель? — с недоумением спросил легионер, нахмурившись.