Мы в молчании дошли до храма, где предстали перед Кронидом.
Громовержец восседал на троне, он окинул нас взглядом, медленным, всеведущим, снимающим слой за слоем с кожи, плоти и самых мыслей.
Его глаза задержались на мне. И Зевс, легко, почти непринуждённо, улыбнулся. Улыбка была холодной, как зимний снег, и оценивающей, как взгляд торговца, рассматривающего удачно купленный отрез ткани.
— Ты хорошо мне сослужил, — прогремел его голос, отразившийся эхом от потолка. Мои глаза неверяще чуть расширились. Похвала? От Зевса? Но сразу же усмехнулся внутри, поняв, что смысл слов направлен не на меня.
Его взгляд — тяжёлый и неумолимый, перевёлся на Тильмиро. Улыбка исчезла. Растаяла, будто её и не было, на лице Зевса осталась лишь мраморная твердыня, под которой клокотала лавина.
— В отличие от тебя.
Тильмиро, стоявший чуть впереди, вздрогнул, будто его хлестнули незримым бичом. Его спина, пытавшаяся выпрямиться в горделивой позе, непроизвольно согнулась под этим взглядом. Я видел, как сжались его пальцы, сжатые в кулаки. Лаксиэль застыла, не дыша, став тенью, статуей, пытающейся стать невидимой.
Зевс не повысил голос. Он даже не изменил позы. Он просто смотрел на Тильмиро. Но этого было достаточно.
— Я направил тебя именно туда, куда ты умолял. За алтарем, который поможет возродить твою же погибшую богиню, — продолжил Кронид, после короткой, но непомерно тяжелой для моих спутников паузы. Каждое слово было словно удар молота кузнеца по пылающему жаром куску железа. — Ты же принес мне лишь пыль.
Он медленно поднял руку. Остановив Альва, который попытался что-то возразить.
— Мне не нужны слуги, терпящие поражение на своей же земле. Мне не нужны вассалы, чья вера слабее их страха. Мне нужны результаты.
В синеве глаз Зевса вспыхнули крошечные, но яркие молнии, замеченные лишь мной. Вес его слов сдавливал альвов, как каменный пресс.
— Ты, альв, просил возможности. Я дал её. Ты обещал результат. Его нет.
Тильмиро попытался что-то сказать, поднять голову. Его губы дрогнули, из горла вырвался хриплый, нечленораздельный звук. Но Зевс не дал ему и этого шанса.
— Молчать!
Одно-единственное слово ударило резко, как кнут надсмотрщика, рассекающий кожу и плоть до костей. Тильмиро затряс головой, словно от чудовищной пощёчины, и отшатнулся, едва удерживая равновесие.
— Ты просил о милости оказаться именно там, где был дом последнего первожреца, — Кронид рубанул рукой. — И ты получил это. Что стоило мне немалых трат.
Он сделал паузу, давая осознать вес этой фразы. «Великие траты» для бога, чья власть и мощь казалась практически безграничной.
— Я сдвинул для тебя реальность. Разорвал ткань мироздания, чтобы бросить тебя прямо в сердце твоих же проклятых соплеменников. Не для того, чтобы ты возвращался с пустыми руками и глазами, полными слёз.
Тильмиро уже не просто дрожал. Он медленно, как под невыносимой тяжестью, опускался на колени. Казалось, невидимая рука давит сверху, сминая его осанку, заставляя кости скрипеть. Кровь, брызнувшая из носа, капала с подбородка на мраморный пол, оставляя тёмные, позорные пятна.
Лаксиэль замерла, став подобной статуе из черного гранита, прекрасной, хладнокровной и абсолютно отстранённой. Но в её глазах, устремлённых в пол, я уловил мгновенную вспышку чего-то острого — не страха за сородича, а холодного, расчётливого страха за себя. Она несомненно понимала, что гнев Кронида может быть заразным.
— Но я милостив, — голос Зевса прозвучал тише, но от этого не стал менее грозным. Он струился по залу, как низкое гудение перед ударом молнии. — И дам шанс оправдаться. Говори.
Тильмиро, придавленный к полу невидимой силой, судорожно вздохнул. Мышцы лица напрягались, словно пытались разжать сведенные судорогой зубы. Его горло работало, пытаясь протолкнуть воздух сквозь сдавленную грудь и кровь на губах. Когда он заговорил, голос был хриплым, разорванным, едва узнаваемым.
— Он… его… не было… — выдохнул он, и слова падали на мрамор, как окровавленные капли. — Место… пусто… Веками… пыль…
— Ответ неправильный, — хмыкнул Кронид, и звук этот был подобен отдалённому раскату грома где-то за горами. — Ты говоришь о том, что было. Но ни слова о том, что будешь делать.
Его взгляд, холодный и острый как кинжал, вонзился в согнутую спину альва.
— Я спрашиваю не о пыли в пустом зале. Я спрашиваю о твоей ценности сейчас, когда твоя единственная надежда рассыпалась в прах. Алтаря нет, уже много лет как. Что ты предложишь взамен? Чем оплатишь мою милость, мои усилия, потраченные на твою прихоть?