– Зачем мы будем стесняться и что-то выдумывать? Я всё это семейство просто повешу! – выдал я полковнику давно лелеемую в своей голове мечту. – Прямо над городскими воротами, чтобы все видели!
– Другие князья не одобрят такое…
Я не дал воеводе договорить.
– Полковник, – позвал стоящего за спиной Малка, – слышал, о чём я говорил?
– Так точно, государь!
– Исполняй!
– Есть! – приложив ладонь к виску, полковник доведённым до автоматизма движением развернулся и быстро кинулся созывать своих подчинённых.
– Владимир Изяславич, что делать будешь с жёнами и дочерями? – обратился ко мне слегка ошалевший от происходящего Злыдарь.
Я задумался. Действительно, о женской половине этой семейки я как-то подзабыл.
– А где они?
Злыдарь перевёл взгляд на отирающегося поблизости от нас пехотинца.
– Я их с малыми детьми приказал запереть в одной из комнат терема, – тут же доложил ротный, штурмовавший детинец.
– Пускай пока посидят, после казни я решу!
Ещё через несколько минут князя с сыновьями поволокли к городским воротам, на которых бойцы уже приладили петли.
Вот Ростислава Мстиславича вместе с сыновьями поставили на телегу, запряжённую перепуганной старой клячей. Я махнул рукой, по крупу лошади хлёстко ударила плеть, телега резко тронулась. Лишившись опоры под ногами, князья провисли и сразу же задёргались в предсмертных судорогах. Присутствующие дружно перекрестились.
– Клоч! – подозвал я к колодцу полковника.
В доспехах можно было заживо испечься, пот заливал глаза, поэтому, схватив колодезное ведро с водой, опрокинул его целиком на себя. Прохладные, живительные брызги с лихвой окатили и подошедшего на мой зов полковника.
– В городе было два полка, половина состоит из ополченцев, сформированы из окрестных деревенских смердов. Горожан распустим, а смердов всех собери в пустующих боярских хоромах. Будем из них настоящих воинов земли смоленской делать! Всё ясно?
– Так точно! Разреши исполнять приказ?
– Да, свободен пока, – ответил я, а затем обратился к ротному: – Веди меня к княжьим подстилкам, хочу на них посмотреть.
– Следуй за мной, государь!
Когда мы вместе со Злыдарем, ротным, в сопровождении телохранителей, вернулись в терем, то застали там самую настоящую вакханалию. Ратьеры… Нет, в них проснулось их истинное альтер-эго, от пролитой крови они снова превратились в дружинников, а потому даром времени не теряли – набились сюда как сельди в бочке и творили кто во что горазд. Кто-то занимался мародёрством, кто-то бражничал, кто-то пользовал княжеских челядинок. Повсюду слышались ор, вопли, громкий смех, отпускались сальные шуточки. Прямо на моём пути следования дружинник завалил визжащую и брыкающуюся боярыню (судя по одежде), засунув ей под юбки свои руки. Получив плашмя мечом от Злыдаря, молодой дружинник поспешил убраться с дороги, при этом не забыв перехватить за волосы и ноги свою захлёбывающуюся в плаче добычу, поволок её в неизвестном направлении.
Еле сдерживаясь от бешенства, я ещё раз окинул взглядом творящуюся вокруг бесприглядную картину, затем молча и быстро зашагал в женские комнаты, по пути гадая, что на женской половине делают пехотинцы. Но там, к моему несказанному облегчению, мы застали островок спокойствия и благополучия. Пехотинцы, взявшие под караул теперь уже вдовую семью князей, спокойно стояли, сидели, прохаживались по коридорам. Здесь чувствовалась прививаемая мной дисциплина, все драгоценности и иные материальные ценности были свалены в одну кучу, никто не безобразничал и не творил непотребств. Княгини с малыми детьми были заперты в чулане, по стойке смирно их покой охраняли трое ратников.
– Глянь, Злыдарь, на моих пехотинцев! Любо-дорого на них посмотреть! Приказа «вольно» им никто не отдавал, потому они и продолжают нести ратную службу, действуя по Уставу, в отличие от твоих отморозков, – произнёс я громко, чтобы все слышали. – Иди и приведи в чувство своих дружинников! Какого хрена они без моего приказа начали пировать и бесчинствовать? Быстро наведи там такой же порядок, какой видишь здесь!
– Слушаюсь, государь! – побагровевший от стыда и досады Злыдарь чуть ли не бегом пустился обратно.
Воевода уже успел понять, что юный правитель не очень-то любит от души повеселиться со своими дружинниками, зато страсть как полюбил «дицыплину», будь она неладна! И прививает эту ромейскую науку во всём ему послушным смердам-пешцам, а те рады стараться. Оно и понятно, почему эта наука так легко ложится на них, ведь откуда этим в недавнем прошлом землепашцам-лесовикам знать, что такое молодецкая удаль и боевой угар. А Изяславич, хоть он и не по годам разумен, сам в сече ни разу не побывал, лишь наблюдал её со стороны, а потому ещё и не переживал то состояние боевого сумасшествия, что нападает на дружинников во время жаркого боя. Хотя Злыдарь был вынужден признать, что в этот раз дружинники в деле почти совсем не участвовали, всю работу за них выполнили пешцы, поэтому и веселиться во взятом на копьё городе им вроде бы и не с чего. Наоборот, веселиться должны бы в первую голову пешцы, а они, как назло, блюдут государеву дицыплину, подставляя тем самым дружинников в глазах Владимира.