Даже полностью переправившись на другой берег ручья, ратьеры продолжали бездействовать до того момента, пока я на своей командирской галере не дал отмашку на атаку конницей – по мачте поднялся флажной сигнал, а в воздух взмыла пороховая ракета. И только тогда ратьеры помчались во весь опор.
Заваленные стрелами и картечью пешцы вместе с остатками дружины заметили приближение смоленской конницы, да поздно, путь назад им был отрезан. Охваченные со всех сторон (с воды – галерами, с берега – ратьерами), они были обречены, и сами это прекрасно осознавали. Исход битвы становился ясен даже для самого распоследнего дуралея в городе. Пешцы сгрудились, вяло порыпались да принялись бросать дубины, копья, топоры. Князь, всё время изображавший из себя прекрасную мишень, уже давно подраненной сразу несколькими болтами птицей спикировал камнем в воду. Потому и дружинники не стали брыкаться, последовали примеру своих коллег по несчастью.
Чтобы на галерах не делать кругаля по рекам Березина и Свислочь, после взятия Логойска флот был оставлен на берегу реки Усяжа, на расстоянии двухдневного перехода до Минска. Смоленская рать в пешем порядке направилась к очередной столице очередного удельного княжества.
Но природа преподнесла нам самую настоящую диверсию. Во второй половине дня неожиданно затянувшееся бабье лето сменила холодная погода с порывистым ветром, пригнавшим с Балтики тяжёлые свинцовые тучи. Зарядил проливной дождь, срывающий с деревьев последние жёлтые листья. Шедшая на юго-запад дорога мгновенно разбухла от дождя.
Вышедшее в поход войско с трудом пробивалось через непролазную грязь, постоянно застревали обозы и артиллерия. В компании своих воевод, промокший с ног до головы, я трясся в седле жеребца и сокрушенно вздыхал, кляня на все лады собственную глупость. Поддался искушению быстрого пешего перехода – вот и получил результат: пехотинцы прямо на глазах превращались в заросших грязью бомжей. В лесах воняло сырым, гнилостным запахом увядающей растительности. Весь лес напитался влагой, разводить костры было нечем, поэтому питались только задеревеневшей сухой рыбой и галетами. И только на пятый день дождь прекратился, и в просветах между туч стало робко выглядывать солнце.
Конный авангард постоянно фиксировал небольшие отряды минской конницы, кружащие поблизости и в случае преследования сразу скрывающиеся в лесах. В леса за ними никто не углублялся, опасаясь нарваться на засаду.
На шестой день, когда до Минска оставалось не больше двух-трёх километров, войска вышли к очередной деревушке, но на сей раз непростой. Перед избами была устроена самая настоящая засека, напрочь перегораживающая нам дорогу. А за ней крепко засело городское ополчение. Теперь, чтобы попасть в город, необходимо было или прорубаться сквозь засеку, или идти через лес по изрядно пересечённой местности, изобилующей оврагами, густым подлеском и прочими естественными препятствиями. В общем, конному путь был заказан, а артиллерийскому обозу и тем более там было нечего делать.
Порох, перевозимый в повозках, укрытых рогожами в несколько слоёв, слава богу, удалось сохранить сухим. Засеку разметали первыми выстрелами, пробив в них вполне проходимые коридоры. Непривычные к такому способу ведения боя ополченцы сразу разбежались, бросив свои позиции. Маячившие на горизонте разъезды вражеской кавалерии не пожелали вмешиваться в скоротечный бой.
Засеку разбирали до конца дня. Постарались минчане на славу! Вечером я узнал от дозорного разъезда, что войско минского князя Глеба Владимировича разбивает лагерь в двух километрах от нас. Ни редутов, ни каких-то других оборонительных древоземляных сооружений я строить не стал, надёжно укрывшись в перестроенной на новый лад засеке.
Утром следующего дня туман медленно, но верно рассеивался, солнце поднималось все выше. Впервые за неделю день обещал быть погожим.
После довольно раннего завтрака войска побатальонно начали сниматься с лагеря. Засадный отряд ратьеров отбыл к месту своей дислокации ещё с вечера, вместе с полусотенным отрядом-наживкой, который, по задумке Главного Военного Совета, должен будет вывести минчан прямо в приготовленную им ловушку.
Пехотинцы для отражения неприятеля выстроились на неширокой поляне, как на учениях, оставив за спинами лесной завал.
Минский князь в полной мере купился на провокацию. Из леса, как наскипидаренные, начали выскакивать ратьеры, сразу же поворачивая коней направо и налево, к уже изготовившимся флангам. Мы неоднократно отрабатывали подобные манёвры на учениях. Фланги тут же разрядили строй, вбирая в себя пышущих паром лошадей. Вот, наконец, последний ратьер проскакал в специально образованный коридор, с помощью горна прозвучала команда, и строй тут же сомкнулся.