Мэри медленно достала из-за пазухи небольшой, тяжёлый предмет и положила его на стол. В тусклом свете сальной свечи тускло блеснул металл. Это был простой жетон из тёмного серебра, но выгравированный на нём герб, золотой лев на лазурном поле, герб рода Удо, говорил о многом.
— Маркиз просил передать это первому, в ком он будет уверен, — сказала она. — Это не приказ, капитан. Это приглашение. Шанс смыть позор и отомстить.
Рихтер смотрел на жетон, как заворожённый. Его дыхание стало тяжёлым, прерывистым. Он видел перед собой не просто кусок металла, знамя, вокруг которого можно было снова собраться. Он видел цель.
Его рука медленно, очень медленно потянулась к жетону. Пальцы коснулись холодного серебра, а затем сжали его с такой силой, что костяшки побелели. Он поднял на неё взгляд, и в его глазах больше не было апатии. Там горел холодный, решительный огонь.
— Где и когда? — спросил он.
— Тебя найдут, — ответила Мэри, поднимаясь. — Будь готов.
Она развернулась и пошла к выходу, не оглядываясь. Фантом и остальные уже ждали её в переулке.
— Он с нами, — коротко передала она по каналу связи.
— Первый есть, — отозвался Фантом. — Сколько ещё таких ночей нам предстоит?
— Столько, сколько потребуется, — ответила она, ловко забираясь на крышу в три прыжка и растворяясь в дождливой ночи.
Первая нить вплетена в паутину заговора. Теперь главное, чтобы она не оборвалась раньше времени. И чтобы таких нитей стало достаточно, чтобы связать петлю на шее императора Астария.
Воздух в гостевых покоях Катерины был густым и тяжёлым, пропитанным запахами старого дерева, полированного камня и застарелой тревоги. Радость от возвращения домой, такая острая и долгожданная, оказалась горькой на вкус, как лекарственное зелье.
Её мать, женщина с такими же огненными волосами, но тронутыми сединой у висков, сжимала её руки в своих, и её взгляд был полон той всепоглощающей материнской любви, которая одновременно и согревала, и душила.
— Катенька, ты вся исхудала, — шептала Итара, проводя ладонью по щеке дочери. — Эта война… эти чужие земли… они выпили из тебя все соки.
— Я в порядке, мама, — голос Катерины был твёрд, но в нём слышалась усталость, которую не скрыть за королевской выправкой. — Я стала сильнее.
Её отец, Рокон, бывший вождь Пятого Когтя, стоял у окна, глядя на площадь, где уже собирались вожди и старейшины.
— Ты стала королевой. Настоящей, — произнёс он, не оборачиваясь. — Но эти старые стервятники… они чуют кровь. Твоё долгое отсутствие, сплетни о потерях… они точат ножи, дочка. Они считают тебя слабой.
— Тогда им придётся узнать, как сильно они ошибаются, — отрезала Катерина, высвобождая руки из материнских объятий. Она подошла к отцу, встала рядом. — Пятьдесят тысяч погибших? Что за бред? Да, потери есть, война была кровавой, но большая часть вернётся домой чуть позже.
— Попробуй объяснить это Гроху, — хмыкнул Рокон. — Он до сих пор живёт временами, когда мир заканчивался за кромкой джунглей. Для него Морозов такой же чужак, как и северные фанатики.
— Значит, придётся преподать ему урок географии, — в глазах Катерины на мгновение вспыхнули оранжевые искры. — У них нет выбора, отец. Они просто ещё этого не поняли.
Зал Совета гудел, как растревоженный улей. Десятки старейшин, сидели на своих резных стульях, подозрительно похожих на королевский трон, расставленных полукругом. В центре горел огромный очаг, и его пламя отбрасывало на их сморщенные лица пляшущие тени, превращая их в уродливые маски. Катерина шла к своему трону, возвышавшемуся над остальными, и чувствовала на себе десятки взглядов, любопытных, враждебных, выжидающих.
Она села, и гул на мгновение стих, чтобы тут же возобновиться с новой силой.
— Тишины! — рявкнул Килмер, её верный полководец, и его голос заставил замолчать даже самых горластых, но недовольных взглядов стало ещё больше.
Катерина обвела взглядом собрание. Она видела своих союзников, вождей кланов, верных её еще по договору с Пятым Когтем, когда им правил Рокон, представителей вольных городов. Но видела и тех, кто смотрел на неё с плохо скрываемым презрением. Старую гвардию. Тех, кто считал, что она не может носить корону.
Их негласный лидер, старейшина Грох, поднялся со своего места. Старый, высохший, похожий на корявый дуб, с облезлым хвостом, он опирался на посох из чёрного дерева, увенчанный черепом клыкастого хищника.
— Мы приветствуем возвращение дочери нашего великого Рокона, — его голос был скрипучим, как несмазанные ворота. — Но радость наша омрачена. Омрачена вестями, что принесли с собой выжившие.