— КАК⁈ — мысленно кричал он, впиваясь ногтями в край стола. Его непобедимый Пятый корпус, его мясники, ветераны десятков зачисток, его личный молот, которым он крушил старые королевства, сейчас перемалывали в кровавую пыль. Горстка неизвестных в странной броне и с оружием, которого он никогда не видел.
— Маги! — заорал он в артефакт связи. — Все маги! Сосредоточить огонь на площади! На этой суке в белой броне! Стереть их! Сжечь!
И небо над площадью снова откликнулось. Огненные шары, молнии, кислотные стрелы, всё, на что были способны измотанные маги корпуса, обрушилось на маленький островок смерти в центре площади. Но сотня чёрных фигур даже не дрогнула. Над ними вспыхнул и соткался единый, мерцающий барьер. Это был не стационарный щит, а десятки личных барьеров, объединённых в общую сеть, технология, о которой лирианские маги даже не слышали. Заклинания, способные пробить стену, безвредно расплескивались об этот купол, как капли дождя.
А из-за него продолжал бить неумолимый поток плазмы.
— Невозможно… — прошептал Ратилье. Его мир, такой простой и понятный, где сила решала всё, рушился на глазах. Он не знал, что это. Демоны из преисподней? Забытые боги? Он знал лишь одно: он проигрывал. Катастрофически, унизительно проигрывал.
Но отчаяние — плохой советчик. Оно быстро сменяется слепой яростью.
— РЕЗЕРВЫ! — взревел он в артефакт. — Всю Четвёртую и Шестую когорты! В город! Немедленно! Задавить их! Задавить массой! Я хочу, чтобы они утонули в крови наших солдат, но они сдохнут!
Это был приказ безумца. Бросить ещё две тысячи человек в мясорубку, которая уже перемолола почти тысячу. Но это был единственный приказ, который он мог отдать. Он не умел отступать.
И в этот самый тёмный, самый отчаянный час, когда казалось, что битва за площадь проиграна, а город обречён на агонию, случилось то, чего не ожидал никто. Ни измотанные защитники, ни обезумевшие от ярости каратели.
Небо раскололось.
Но не от вспышек магии. Нет, это было что-то иное. Свинцовые тучи, висевшие над городом, вдруг разошлись, словно кто-то невидимый раздвинул их гигантской рукой. И в этом разрыве, в нестерпимо ярком свете, показались они. Хищные, стремительные силуэты, не похожие ни на неуклюжие лирианские «утюги», ни на тяжёлые транспорты аниморийцев. Это десятки боевых кораблей, украшенных гербом с оскалившейся лисьей мордой. Во главе этого клина шёл флагман, огромный, чёрный, как сама ночь, с ярко-красной пастью на носу. «Коготь Инари».
Для защитников Альтберга, для маркиза Удо, для последних выживших ополченцев, это зрелище стало знамением, чудом, на которое они уже и не надеялись. В их сердца, выжженные отчаянием, вернулась надежда.
Для лирианских карателей, застывших с открытыми ртами посреди площади, это был шок, недоумение.
А для генерала Ратилье, смотревшего в свой кристалл, это был приговор. Он с яростью понял, что в его игру, в его личную войну, вступила новая, судя по всему, чудовищно могущественная сила. Вариант был только один, аниморийцы решили разыграть свою мощную карту. Но именно здесь, отчего? Пазл в голове начал складываться, но было уже поздно…
На капитанском мостике «Когтя Инари» стояла Мидори. Её лицо, обычно живое и насмешливое, сейчас было похоже на маску из холодного нефрита. Она смотрела на тактическую карту, на крошечную фигурку Мэри в окружении тысяч врагов, на пылающий город.
— Опоздала, — прошипела она, и в её голосе кипела ледяная ярость. — Чуть-чуть, но опоздала. Заставили мою сестру рисковать собой.
Она повернулась к капитану.
— Все орудия к бою! Мне плевать на сопутствующий ущерб! Цель — скопление противника на центральной площади.
А потом она закрыла глаза, и её восемь хвостов, окутанные белым сиянием, взметнулись за спиной.
— А теперь… — прошептала она, и её голос эхом разнёсся по всему кораблю, по всей эскадре. — Покажем этим дикарям, что такое настоящий гнев небес.
Мидори не стала тратить время на приветствия, предупредительные выстрелы или пафосные речи. Её ярость, копившаяся весь этот бесконечный день, пока её искалеченный корабль чинили в степи, требовала выхода. И выход этот обещал быть чудовищным.
Она стояла на капитанском мостике «Когтя Инари», но не видела ни приборов, ни суетящихся членов экипажа. Её сознание расширилось, слилось с небом над Альтбергом, почувствовало каждый порыв ветра, каждое облако, каждую каплю влаги в воздухе. Она стала самой стихией.