А шоу было что надо. Я стоял у алтаря, на который наспех накинули новую скатерть, и с тоской смотрел на это сборище. Рядом, как два гранитных истукана, замерли Крест и Ферзь. На их лицах было написано примерно то же, что и на моём: какого хрена мы здесь делаем и когда уже можно будет пойти выпить? Но главной изюминкой программы были мои парни.
Две сотни гвардейцев из моей личной охраны, закованные в чёрную, как сама ночь, броню, стояли в почётном карауле вдоль центрального нефа. Они не двигались, не дышали, казалось, даже не моргали. Просто стояли, держа наперевес свои штурмовые магострелы. Живые статуи, каждая из которых стоила батальона обычных солдат. И каждый аристократ в этом зале, каждый пузатый барон и тощая графиня, глядя на них, прекрасно понимали, кто тут на самом деле хозяин бала. Это был недвусмысленный намёк толщиной с баобаб. Визуализация простого послевоенного тезиса о контроле выживших папуасов. Гвардейцы посылали невидимыми флюидами насмешливо говорили, что мы будем здесь столько, сколько посчитаем нужным. А теперь улыбаемся и машем!
Наконец, началось, под звуки какого-то заунывного органа, который, кажется, тоже пережил бомбёжку и теперь фальшивил на каждой второй ноте, в зал ввели главного героя дня. Маркиз Удо, наряженный в какой-то нелепый белый костюм, расшитый золотом, шёл к алтарю. Вот только походка и видок такой, будто шел на эшафот. Его лицо было землистого цвета, руки мелко тряслись, а взгляд блуждал по залу, ни на ком не останавливаясь. Когда Удо поравнялся со мной, то бросил короткий, испуганный взгляд, как кролик на удава, и тут же отвёл глаза.
— Ну что, коллега, готов принять на себя тяжкое бремя власти? — тихо спросил его, когда маркиз встал рядом.
— Я… я готов, Ваше Императорское Величество, — пролепетал он, но голос предательски дрогнул.
— Вот и славно, главное, слова клятвы не перепутай, а то конфуз выйдет и народ не поймёт.
Он побледнел ещё сильнее, но промолчал. Началась сама церемония, какой-то местный первосвященник, старый хрыч с хитрыми глазками, начал зачитывать длинную, нудную тираду о божественном праве королей, о мудрости и справедливости. Я слушал его вполуха, разглядывая публику. Какие же они все одинаковые, эти аристократы. Самовлюблённые, трусливые, готовые предать кого угодно ради клочка земли или нового титула. Сейчас они смотрели на Удо с подобострастием, но я видел в их глазах алчность и расчёт. Они уже делили должности при дворе, прикидывали, кто к кому поближе сядет у кормушки. Наивные чукотские юноши, хехе. Кормушка теперь была одна, и сидел на ней только я. Наконец, очередь дошла до клятвы. Удо, дрожа, как осиновый лист на ветру, положил руку на какую-то древнюю, пыльную книгу и начал говорить.
— Я, Вильгельм Удо, клянусь… клянусь править Лирией по законам справедливости и чести… защищать свой народ…
Он запинался, голос срывался. Бедолага, ему бы сейчас не корону на башку, а стакан валерьянки и хорошего психотерапевта. — … И я признаю над собой верховную власть и покровительство Императора Анимории, Влада Морозова, — эту часть он произнёс почти шёпотом, глядя в пол. — Клянусь быть ему верным вассалом, служить верой и правдой, не замышлять измены и исполнять его волю, как свою собственную.
В этот момент я шагнул вперёд. Первосвященник, под моим взглядом съёжившись, подал мне корону. Тяжёлая, золотая хреновина, усыпанная камнями. Я взял её и на мгновение замер, толпа затаила дыхание. Я посмотрел на Удо, на его потную, бледную физиономию, на трясущиеся плечи. А потом медленно, подчёркнуто медленно, водрузил эту кастрюлю ему на голову. Корона оказалась велика и съехала ему на уши, что добавило всей сцене ещё большего идиотизма.
— Поздравляю, король, — сказал я ему так, чтобы слышал только он. — Теперь ты на коротком поводке, дёрнешься не в ту сторону, ошейник сразу превратится в петлю.
Он поднял на меня глаза, полные отчаяния и животного страха. В этот момент он всё понял, не осталось ни иллюзий, ни надежд, только голая правда. Король Лирии просо кукла. Красивая и нарядно одетая, но всего лишь кукла.
Я отошёл в сторону, давая ему насладиться моментом «триумфа». Зал взорвался фальшивыми аплодисментами, как и всё в этом проклятом мире, что касалось аристократии. Я смотрел на это и думал о том, что тезис о власти снова подтвердился. Это не корона на голове. Власть, вот она! Чёрная броня моих парней, которые молча стоят и смотрят на всю эту клоунаду, и каждый из них знает: один мой приказ, один щелчок пальцами, и этот маскарад закончится, утонув в крови. И эти «аристократы» тоже это знали, только это имело значение.
Банкетный зал, наскоро восстановленный и отмытый от копоти и крови, сверкал. Хрусталь, серебро, белоснежные скатерти, слуги постарались на славу, пытаясь создать иллюзию праздника, иллюзию нормальности. Но Вильгельму Удо казалось, что он пирует в склепе. Воздух был тяжёлым, он всё ещё пах гарью и запахом смерти, который не могли перебить ни ароматы изысканных блюд, ни благовония.
Он сидел во главе стола, на месте, которое по праву принадлежало королю. На голове всё ещё непривычно и тяжело лежала корона, та самая, о которой он мечтал в своих самых смелых фантазиях. Но сейчас корона ощущалась не как символ власти, а как раскалённый обруч, сжимающий виски. Вино в его кубке, одно из лучших в Лирии, казалось на вкус, словно уксус.
— Король… — Удо мысленно покатал это слово на языке. Звучало пусто и фальшиво, какой он, к дьяволу, король? Марионетка, шут на троне, посаженный туда рукой чудовища в человеческом обличье. Бывший маркиз бросил косой, испуганный взгляд на другой конец стола. Там, в окружении своих офицеров, сидел Влад Морозов. Он не ел, почти не пил, просто сидел, откинувшись на спинку стула, и молча наблюдал. Взгляд молодого монарха, холодный и внимательный, скользил по залу, и Вильгельму казалось, что этот взгляд проникает в самую душу, читает его страх, его ненависть, его бессилие.
А рядом с ним… Рядом с ним сидела Мэри.
Сегодня императрица была в вечернем платье. Простом, элегантном, из тёмно-синего шёлка, которое открывало её плечи и шею. Светлые волосы были уложены в сложную причёску, на шее тонкая нитка жемчуга. Она была ослепительно красива, как богиня, сошедшая с древних фресок. Мери смеялась, что-то тихо говоря своей соседке, зверолюдке с кошачьими ушками, у которой на руке сверкал такой же перстень, подтверждающий титул императрицы, и её смех был похож на звон серебряных колокольчиков.
Но Вильгельм не мог видеть в ней женщину. Он смотрел на неё и видел то, что отпечаталось в его памяти огненными буквами. Он видел демона, стоящего на руинах Альтберга. Бледное, забрызганное кровью лицо. Глаза, холодные и пустые, как два осколка льда. И огромный, чудовищный магострел в руках, который выкашивал имперских солдат без разбора. Он помнил её голос, резкий, как удар хлыста, когда она приказывала ему прекратить бардак, угрожая расстрелом. В тот момент она была страшнее любого генерала Астария, страшнее самой смерти.
И вот сейчас этот демон сидел в десяти метрах от него, смеялся и пил вино. Контраст был настолько чудовищным, что у Вильгельма закружилась голова. Он судорожно сглотнул, пытаясь протолкнуть ком, застрявший в горле. В этот момент Мери, словно почувствовав взгляд новоявленного короля, повернула голову и посмотрела прямо на него. Её смех оборвался, на губах появилась лёгкая, едва заметная улыбка, но в глазах не было и тени веселья. Только холодный, насмешливый блеск, от которого у Вильгельма по спине пробежал ледяной озноб.
Она медленно подняла свой бокал, тонкие пальцы изящно обхватили ножку. Лёгкий кивок в его сторону, жест был формальным и вежливым, но для Вильгельма он прозвучал громче выстрела. В ушах снова зазвучали её слова, сказанные там, в лагере повстанцев, когда он, отчаявшийся и сломленный, умолял её о помощи. Слова, брошенные с ледяным презрением:
«…Вы ещё приползёте к нам, маркиз на коленях. Будете умолять взять вас в вассалы, лишь бы мы спасли вашу драгоценную шкуру. И мы возьмём, но не из милости. А потому, что нам нужен будет ручной, дрессированный король…»