— Давайте спустимся. Я хочу знать, как выглядит эта стена.
Не есть ли это фронт лавы?
«Архимед» медленно набирает вес, в последний раз стравливая бензин, и вдоль скалы погружается в ночь. Ле Пишон сообщает в микрофон:
— Сказочный обрыв, совершенно сказочный. Почти вертикальный. Это пропасть.
«Архимед» осторожно спускается. Его корма медленно отходит от стены. Типично вулканический рельеф. Без каких-либо следов разлома и других тектонических процессов…
И вдруг гондола оглашается резким криком:
— Отклонись, Фроб, отклонись, сейчас заденем!
Нос «Архимеда» проходит впритык к скале, выросшей на пути подводного аппарата, но все же не касается ее.
Ле Пишон возобновляет научный комментарий:
— На экране Страцца отчетливо виден на склоне вулкана лавовый поток, на протяжении 100 метров спускающийся в виде двух последовательных ступеней…
И далее, после паузы:
— Мы приближаемся ко дну. Видна осыпь, но склон остается еще чрезвычайно крутым… Так ты, Фроб, никогда не сядешь, нужно найти более ровное место!..
— Что значит — не сяду? Вот, пожалуйста, — отвечает Фробервиль и несколькими оборотами винта подает батискаф вперед.
«Архимед» причалил носом к склону, а кормой повис в «пустоте»… Склон напоминает тот, что встретился в начале погружения: он завален, как полотно железной дороги, равновеликими осколками подушки. Почему у этих камней одинаковая величина? В чем тут причина? Вопрос остается без ответа.
Мишель оставил свои приборы и занялся телеманипулятором при одном включенном светильнике, так как надо было экономить электроэнергию. Немало пришлось повозиться, прежде чем он, наконец, переправил в контейнер-накопитель прелестный кусок подушки.
— На вольтметре 102 вольта, — объявляет Фробервиль. — Лимит энергии, гарантирующей безопасное возвращение на поверхность, перерасходован. Надо подниматься.
Ле Пишон ворчит. Он огорчен. Ему хотелось бы продолжить исследование, но он обязан прислушаться к голосу рассудка.
14 часов 13 минут. Фробервиль связывается с поверхностью:
— «Ле Биан»! Я «Архимед». Наши батареи совсем садятся. Просим разрешения подняться.
Немедленно поступает согласие.
Фробервиль сбрасывает немного твердого балласта, ровно столько, сколько нужно, чтобы начать медленный подъем вдоль лавового потока, который Ле Пишон просматривает в последний раз. Магнитофонная лента тоже подходит к концу. Он успевает еще записать: «Потоки молодые, очень молодые с почти вертикальным фронтом. Внизу — осыпь, которая…»
Все. Кассета пуста. Теперь это уже не имеет значения.
На часах — 14 часов 56 минут. Фробервиль сбрасывает большую порцию балласта. Дно затушевывается и исчезает. Светящееся пятно маяка на экране Страцца остается единственным звеном, которое еще связывает их с только что открытым сказочным миром. Три акванавта устали. Они взмокли, лица изборождены струйками пота. В первые минуты подъема никто не промолвил ни единого слова. Перед глазами еще стоят очертания рельефа, который до них не видел ни один человек.
Мишель нарушает очарование, достав из мешка, спрятанного под эхолотом, сандвичи с печеночным паштетом и бутылку бургундского.
Вечером после первого погружения на борту «Марселя ле Биан» настоящий праздник. Инженеры и моряки ликуют.
Хотя способность батискафа производить серьезную работу в таком сложном рельефе, как рельеф рифта, многими подвергалась сомнению, он с честью выдержал экзамен. И все-таки, утверждает Фробервиль, сидя перед бутылкой шампанского, навигационные трудности в рифтовой долине оказались даже большими, чем могли предполагать самые отъявленные пессимисты.
Ни одной пяди ровной площади, кругом вертикальные стены, пропасти, чудовищные нагромождения лавы. Что ни метр движения — то схватка со скалой. «Это не судовождение, а альпинизм!»- утверждает Фробервиль. Корпус подводного аппарата только что проверили водолазы, он сплошь покрыт ссадинами — свидетельство первой славной битвы. Ура «Архимеду»! Как сейчас гордились бы им Уо и Вильм![32] Что касается Фробервиля, то он на седьмом небе, поскольку он не только довольствовался «прогулкой на дно», но и доставил несколько сотен фотографий, заманчивый пакет данных, зарегистрированных на центральной установке, два прекрасных образца скальных пород… А как только он обнаружил маяк, то все время знал свое местоположение с точностью до десятка метров. Именно это держит в приподнятом настроении его и всех ученых, которые уже приступили к воспроизведению на карте пройденного «Архимедом» пути.
Но одна проблема так и остается нерешенной — течения. Из-за поверхностного течения, мало бравшегося в расчет при старте, батискаф чуть не заблудился. В дальнейшем придется с ним считаться. Это ахиллесова пята программы… В идеале подводный аппарат тоже следовало бы снабдить акустическим маяком, так чтобы он o постоянно мог точно определять свое местоположение начиная с момента ухода под воду. Такое усовершенствование будет внедрено в 1974 году.
А пока приходится полагаться исключительно на несовершенную гониометрию аппарата DUVA и на расчеты, которые моряки и пилоты делают, учитывая сложное взаимодействие ветра и течений на разных глубинах. Тем не менее отклонение батискафа с момента отдачи буксирного троса и до момента посадки следует определять более точно.
Что же до придонных течений, то они явно сильнее, чем предполагали. С ними шутки плохи, очень плохи… Боб Баллард слушает, и ему становится не по себе. Нелегко придется «Алвину» в следующем году.
Роже Экиньян не принимает участия в застолье. Он удалился на палубу и, как гранильщик, держит на коленях самый крупный из двух базальтовых образцов, который менее двух часов назад лежал 2600 метрами ниже в оконечности большого застывшего потока, касаясь величественной горгонарии. По этому осколку подушки хорошо видно, как проходило затвердение породы. Основное черное ядро с сероватым отливом, усеянное кристалликами оливина, походит на драгоценный камень. С лупой в руке — ни дать ни взять амстердамский ювелир — Экиньян увлеченно рассматривает стекловидный слой толщиной 4–5 миллиметров, блестящий, как агат.
Складки, образованные подводными течениями на глубине 2695 метров по краям плато на юге трансформного разлома. Две губки в форме амфоры, носящие название корзинки Венеры. В их полых цилиндрах селятся сожители — крабы, креветки, питающиеся органическими частицами, которые доставляют придонное течение. Горгонарии.
— Никаких видимых изменений, — размышляет он вполголоса. — Разве что тонкий налет марганца. Очень-очень свежий образец!
«Очень свежий» для Нидхэма и Франшто, которые склонились над ним, означает несколько тысяч лет, иначе говоря, время, необходимое для того, чтобы стекло, отвердение которого проходило достаточно быстро, препятствуя тем самым образованию и разрастанию кристаллов, только начало претерпевать интенсивные механические и химические преобразования. Часть этого стекла разбивается и опадает в виде пластинок. А то, что остается, последовательно превращается в глинистый минерал палагонит. Одновременно на его поверхности откладывается марганцевая пленка по три микрона (три тысячных миллиметра) за тысячу лет.
Возраст коренных пород, с которыми ученые обычно сталкиваются, исчисляется сотнями тысяч или миллионами лет. Они претерпели такие глубокие преобразования, а марганцевая оболочка достигает такой толщины, что иногда трудно, а то и невозможно распознать их изначальную структуру. Скальные породы покрыты блеклым налетом, который все более их маскирует.
Кусок, находящийся в руках Экиньяна, живо отражает свет; он необычайно свеж, как говорят геологи. Следовательно, центральная гора является очень молодой вулканической зоной. Вот добытая истина, и она крайне важна.
Так приятно представить, что эта гора возносится на границе между двумя литосферными плитами — Африканской и Американской, — в той зоне, где образуется новая земная кора.