Беллеш спросил:
— Отдадим балласт?
В аварийных ситуациях это крайняя мера… Только когда нет другого выхода, пилот нажимает на специальную кнопку, которая находится у него под рукой.
— Повременим, — ответил пилот.
До тех пор, пока «Сиана» остается на поверхности, крайней опасности нет.
Но вот вода стала бить с меньшей силой. Команда, посланная с «Марселя ле Биан», установила в шлюзовой камере насос. Камера наконец осушена и люк отдраен…
— Паршивое-препаршивое впечатление, — сказал Беллеш, обращаясь к Кьенци.
Вскоре было найдено объяснение чрезвычайному происшествию: в момент заполнения бункеров твердым балластом две или три дробины, не больше, попали в шлюзовую камеру и закатились к люку. Этого оказалось достаточно, чтобы с увеличением давления герметичность люка нарушилась.
Инцидент давал пищу для размышления.
Кьенци пускается в путь. Первые три оборота винта — и оба двигателя останавливаются.
— Ну нет, враки! — произносит он горестным и в то же время ожесточенным тоном.
Стрелки на обоих вольтметрах красноречиво говорят сами за себя. Поломка. И, как и днем ранее, оба сразу…
— Что газовые двигатели, что классического образца, результат один! — добавляет Кьенци раздосадовано.
Легкое течение увлекает «Сиану» к востоку.
— Скверное дело, — продолжает Кьенци. — Необходимо как можно скорее возвратиться на поверхность и приниматься за ремонт. Нужно чинить и еще раз чинить, хоть до самой темноты.
Перед ними сквозь осадки проступает поверхность осыпи.
— Прежде чем вернуться, возьми образцы пород и осадков, — говорит Беллеш.
— Попытаюсь, — обреченно роняет Кьенци.
«Сиана» проползла по дну метра два и остановилась возле обломков пород. Что за прекрасные обломки подушек, черных, как смоль! Беллеш, водя носом по иллюминатору, выбирает их, словно на ярмарке:
— Вот эту, — указывает он пилоту.
Рука-робот медленно вытягивается, «запястье» сжимается, а раскрывшиеся клещи охватывают весьма увесистый на вид образец, поднимают его без всякого усилия и отправляют в контейнер-накопитель.
— По местам, — командует Кьенци.
— Теперь можно подниматься, — удовлетворенно говорит Беллеш.
Леру в своем углу сидит совершенно убитый. Кьенци хватает микрофон и передает на поверхность:
— Оба двигателя неисправны. Мы поднимаемся.
На поверхности… Жарри готов кусать себе пальцы.
— Марсель! — рявкает он.
Услыхав его, Марсель Бертело, уже садившийся за стол и собиравшийся напуститься на жареную колбасу, приготовленную по-азорски, направляется к мостику, опустив плечи в предчувствии беды. В 3 часа «Сиана» на поверхности.
Она пробыла на дне всего тридцать минут.
Лица членов экипажа «Норуа» вытягиваются. Смертельное дуновение пораженчества распространяется по коридорам. Вечером в кают-компании метрдотель Виктор передвигается на цыпочках, чтобы не помешать мыслям обедающих, которые пережевывают пищу с отсутствующим видом. Кое-кто чертыхается, другие, фаталисты, смирились с бедствием. Несчастная маленькая «Сиана» оказалась жертвой дурного глаза. Ее свадьба с Атлантическим океаном не сулит ничего хорошего, хотя на нее возлагались большие надежды.
Что касается ремонтной мастерской, то ее хозяева не поддаются пессимизму, который овладел даже самыми сильными на корабле душами. В контейнере царит бодрое настроение. Инженеры, механики, склонившиеся над станками, копаются в шарнирных соединениях, в якорях, измеряют сопротивление. Бодрюши для выравнивания давления (да простят нас за частое к ним обращение) прощупаны вдоль и поперек. Идеи так и рвутся наружу. Эти бодрюши слишком жестки, а их объем недостаточен — таково общее мнение. Поэтому решено: установить с внешней стороны двигателей дополнительный гибкий резервуар, который будет предварительно надуваться еще до погружения. Короче говоря, к бодрюшам стоит прибавить нечто вроде внешнего плавательного пузыря… Предложение принято.
Уже давно наступила ночь. Спят все, кроме вахтенных и ученых, которые развернули карту прямо на палубе научной лаборатории. «Норуа» продвигается очень медленно, чтобы при ветре в корму сделать килевую качку как можно менее ощутимой и позволить механикам работать без особых помех.
Корма «Сианы» полностью лишилась своего желтого покрытия. Система труб оголена, электрокабели свисают. Жалкий вид… Ее вспоротое брюхо лежит на операционном столе… В белом свете переносных электроламп вокруг нее работают люди почти без единого слова. Раздается только самое необходимое: «Наждачный ключ!..» «Отвертку!.. не эту, большую…» «Сверло!..» Хирургическое отделение да и только.
Сцена выглядит несколько странно, если смотреть на нее с мостика. Она вызывает далекие реминисценции. Эти люди в спецовках, хлопочущие вокруг аппарата высочайшей точности, созданного по последнему слову техники, походят на тех механиков, что ранним туманным утром в Тулуз-Бленьяке вносили последние коррективу в почтовые бипланы, которым предстояло бороться с Пиренеями и преодолев испанские сьерры, прямым курсом лететь на мыс Джуби[40]. От их сноровки, от их знаний, от их добросовестности зависела жизнь улетающего через несколько часов экипажа… То, что было тогда имеет много общего с тем, что происходит сегодня ночью на борту «Норуа». Через десять, через двадцать лет об этом ночном бдении посреди Атлантики на качающейся палубе корабля будут вспоминать с волнением и нежностью. Настанут годы, когда подводные аппарату будут так же отличаться от нашей «Сианы», как нынешние «Боинги» с их акульей мордой — от первых хрупких «Фарманов». Но для той чтобы «Боинги» связали Париж с Лос-Анджелесом без всякой пересадки, для того, чтобы «Миражи» впивались в небо, как серебряные иглы, в грохоте укрощенных громов, сколько механиков с обломанными ногтями, с красными от недосыпания глазами возилось над цилиндрами и карбюраторами, ныне ставшими достоянием музеев?
К 11 часам все готово.
Чтобы не упустить ни единого шанса на успех, Жарри в качестве эксперимента установил с одного борта газовый двигатель, а с другого — масляный. Кто-то заметил:
— Бедная «Сиана»! Судить о повозке будут по впряженным в нее ломовой лошади и осленку.
Но Жарри и усом не повел. Завтра он сам решил принять участие в погружении. Чтобы все увидеть собственными глазами.
11 июля. 4 часа 40 минут пополудни.
Волны унялись, ветер почти исчез. Облака сместились к востоку, и на небе появилась прозрачная, какая-то сверхъестественная голубизна. Сказочное шелковое полотнище, подобное тому, что раздувается вокруг дев Боттичелли[41]. Солнце уже отошло к западу, но еще высоко стоит над горизонтом. Море сейчас вдохновило бы художника-пуантилиста[42]: необъятное скопище серебряных черточек, которые преломляются в косых лучах света. Кажется, что свет медленна вибрирует. На ум приходит картина Синьяка «Залив Сен-Тропез под утренним августовским солнцем»[43].
Отважная «Сиана» в очередной раз скрывается под поверхностью. Ее ведет Скъяррон. Он волнуется. Его опыт пилотирования подводных аппаратов еще невелик. Он назначался пилотом во время двух-трех погружений в Средиземное море в апреле и мае, но они не были, такими ответственными, как нынешние. Там проходили тренировочные погружения, конечно, тоже в условиях сложного рельефа, среди подводных Каньонов, но разве это сравнимо с трансформным разломом или рифтом?
Он, правда, четко отработал все движения, которые требуются. От него в той или иной ситуации, и, что тоже существенно, у этого обветренного средиземноморца, сухого, как оливковая ветвь, крепкие нервы. Тем не менее его знание аппаратуры, правил маневрирования может оказаться недостаточным перед лицом непредвиденных обстоятельств, даже если нервы не сдадут, если самообладание не покинет его. Существует такой стиль пилотирования, о котором не прочтешь в книгах. «Стиль Кьенци», старого волка морских глубин, — мягкие посадки, подход к препятствиям с точностью до миллиметра, выравнивание лодки на виражах — не сымпровизируешь. Это, безусловно, итог большого опыта. Для Скъяррона только что начавшееся погружение является грандиозной премьерой. Ему известно, что он единовластный хозяин на борту подводного аппарата, что только он отвечает за возложенную на экипаж миссию, и хотя эта ответственность явственно на него не давит, он не может совладать с тайным беспокойством в момент отправления «Сианы» в сумеречные края.