- Не много плюсов. Минусов побольше будет - связи как не было, так и нет. Дальше, мобильник сядет к утру - это факт. Простуда, температура и начинающийся кашель, это плохой показатель, если ничего не изменится, то осложнения обеспечены. Что касается дороги, то тут тоже не понятно - где она? Ни одного звука машин за два дня, даже самолеты не летают. Такое ощущение, что я не в десяти километрах от столицы, а в десяти тысячах, где-то в тайге, в Сибири. И последнее я дико хочу есть и пить.
Дима старался не думать о голоде, чтобы не дразнить себя мыслями о супе, хлебе или другой еде. Но голод это не отеняло.
- Надо постараться поспать и с утра пойти в южном направлении.
Ночь в очередной раз была неспокойной, ко всему прочему его мысли постоянно возвращались к теме еды. Крики птиц и шорохи ночных теней явно не способствовали спокойному и крепкому сну.
Утро он встретил не выспавшийся, с высокой температурой, кашлем и усилившейся болью в спине. Дима, разбитый физически, но полный стремления найти выход из этого негостеприимного леса, тихонько встал на трясущиеся ноги. И понемногу стал двигать в направлении юга.
Дима шел уже около часа и собирался сделать небольшую остановку, так как сил было не в избытке. Ландшафт леса изменился, если изначально это был ровный лес, без крутых подъемов и спуском, то сейчас все чаще на его пути стали появляться естественные неровности в виде спусков, порой очень крутых, подъемов и даже оврагов. Сильный кашель остановил его, а когда он попытался продолжить путь, его нога предательски подвернулась и Дима с криками покатился по склону пока на его пути не возникло дерево.
Когда Дима пришел в сознание, он не сразу вспомнил, где он и что произошло.
- Еще не хватало получить новую травму, как будто мне старых мало.
Он попытался встать, но эта попытка была провальной - сильная боль все в той же спине говорила о том, что старое повреждение многократно усилилось и даже малейшая попытка напрячь мышцы спины приводила к невыносимой боли, которую зажать в тиски воли не получалось. Очередная попытка приподняться закончилась очередной потерей сознания от сильной боли.
И он сдался, не смог повторно заставить себя встать, его мобильник окончательно разрядился, на спасателей или просто грибников надежды тоже уже не было, намеков на дорогу нет, не было даже звуков самолетов. Отчаяние полностью завладело его разумом, он уже не пытался себя подбадривать или искать логичные объяснения и оправдания всем странностям его ситуации. Он только хотел, чтобы все это уже закончилось. Абсолютно любым способом.
Ночью он уже не боялся шорохов и звуков из темноты, он скорее надеялся, что это те самые хищники, которые прервут его страдания. Он постоянно проваливался в темноту сознания, где не было ни мыслей, ни снов, только темнота. Он не заметил, когда встало солнце начиная уже четвертый день его пребывания в этом диком лесу. День, который не сильно отличался от ночи.
- Как там говориться, сегодня отличный день, чтобы умереть, - в одно из просветлений сознания подумал Дима. - У меня явные признаки лихорадки, сломан позвоночник из-за чего я не могу даже встать, не известно где, в каком-то лесу, без единого намека на живых людей, четыре дня ничего не ел. Пожалуй пора.
В эти минуты, когда сознание возвращалось, его все чаще била дрожь и выступал пот, даже несмотря на то, что с самого утра на небе было теплое, а ближе к полудню даже жаркое, солнце.
К вечеру его накрыла такая тоска, что в горле встал ком от которого даже глотать было больно, а из глаз шли слезы. Он презирал себя за то, что не смотря на все заслуги не мог помочь себе, никому не было дела до его состояния и местонахождения. За то что не хватало силы, чтобы самостоятельно завершить все страдания. За то, что так редко говорил Насте о своей любви. За то, что так редко обнимал маленького сынишку. За то, что, да много за что. Его состояние можно охарактеризовать как отчаяние.
На протяжении следующих суток он все реже приходил сознание, а когда оно все же возвращалось из темноты, чувствовал себя только хуже. Просто тьма и полная тишина. Теперь уже всерьез он мечтал о хищниках, которые прервут уже его агонию. Ему надоело рассуждать самим с собой, что станет с его телом после смерти: сожрут его падальщики, мумифицируется, сгниет или просто истлеет - все равно, лишь бы уже быстрее, сил, ни физических ни моральных, уже не было терпеть боль при каждом резком вдохе или кашле, жар и дикий холод.
Наверное, где-то на пятые сутки, он перестал считать, где глаза в очередной раз закрылись, а впереди его ждала только тьма.