Эва задумалась, обняв колени. Сменить обстановку бы не помешало. На приемах и званых вечерах в научных кругах было принято вести себя сдержанно, а потому вряд ли кто-то будет требовать от нее активного вовлечения даже в разговоры. Как обычно, просто сопроводить отца, побыть рядом в красивом платье, слушая умные рассуждения и пробуя крохотные закуски.
— Маме это тоже нравилось?
— Конечно. Она очень любила выходить в свет по любому поводу.
Папа оторвал взгляд от журнала и задумался, глядя в огонь. Эва вздохнула.
— Я скучаю.
Папа мягко положил ладонь ей на голову.
— Я тоже, котеночек. Нам всегда будет ее не хватать. Но это не должно стать поводом для апатии. Она бы не хотела, чтобы мы отгородились от всего живого.
Эва взглянула на свое запястье там, где ещё оставался след от широкого пластыря. То самое место, в которое мистик вонзил перстень и куда вскоре вжались губы Алессы, ничуть не помогая крови остановиться. Ни к чему отрицать вампирский магнетизм. Сформированный эротическими хоррорами, для Эвы он был вполне реальным. Реальная жизнь за пределами дома и так не была проста, но с новыми вводными стала совсем чуждой.
Папа вдруг хлопнул по коленям, вставая.
— Ну что, какао?
— С маршмеллоу?
Он со знанием дела подкрутил кончик своих шикарных усов.
— И корицей.
Часть 4
Кружево высокого воротника впилось подбородок. Она оттягивает атласную ленту на шее, чтобы сделать свободный вдох, потом тянет за концы и перевязывает узел, чтобы та вновь легла ровно.
Ей не по себе. То и дело смотрит на огромные часы с детально вырезанным домиком-замком над окошком циферблата. Остались считанные секунды, прежде чем пробьет восемь — и они длятся вечность. Стук стрелок тянется эхом, растягивается в пустоту коридора и длит время в бесконечность — как будто специально ей назло.
Она встает, делает пару шагов на свободное пространство и кладет руки на плечи воображаемого партнера — шаг, шаг, поворот. Шаг, шаг, поворот.
Звон. Дверца крохотного склепа отворяется: механический голос кукушки вторит бою часов.
Эвелин замирает на месте, считая про себя, дожидаясь последнего удара.
В наступившей тишине повисла пауза.
Дверь тихо отворилась. Из створки на мрамор полился густой туман.
***
Эва закрыла ящик с таблетками и посмотрела на себя в зеркало. Неделя болезни стала чудеснейшим отдыхом. Папа не наседал по поводу учебы. Оба ценили, что у них наконец появилось больше времени по вечерам, которое они заняли чтением рядом или же обсуждением самых разных вещей. Кровавые ритуалы. Вампиры на веществах. Кто после такого думает о карьере и поступлении в университет? Разве что разгорается интерес к оккультным наукам, лженаукам — которые, при всех вводных, теперь обретают все больше смысла.
К ее собственному удивлению, передышка действительно помогла расслабиться и повлияла на восприятие даже отрезвляюще. Все как будто не полностью, но все же встало на свои места. Даже если вокруг действительно творилась мистика — сама Эва ведь привыкла считать себя совершенно нормальной. Пусть с ней случился эпизод «Сверхъестественного» — это не значило, что он не закончится, и привычная обыденная жизнь простой смертной вновь настигнет ее, а вместе со всем грузом скучной реальности и ожидания, которые возлагал на нее отец, да и ее собственные амбиции состояться как успешная личность никто не отменял.
Одна из тем, к которым они чаще стали возвращаться в разговорах с отцом, стала религия. Как психиатр и исследователь, Майкл Эванс был атеистом, но не отвергал эффектов, который оказывает вера на истово верующих и даже немного религиозных людей.
Несмотря на образование с медицинским уклоном, мама любила размышлять об эзотерике. Эва плохо помнила ее привычки, но папа иногда рассказывал о ее представлениях о судьбе и предназначении, в особенности ее многолетнее изучение Книги Перемен как важной части культурной традиции и понимания чужого менталитета, и не верила в откровенную чушь из гороскопов и сонников. Она внимательно относилась к окружению, чутко реагировала на проявления судьбы, любила находить и интерпретировать знаки в разных событиях. Эва коснулась кулона-лебедя, что достался маме от бабушки, как семейная реликвия, а незадолго до седьмого дня рождения достался ей. Крепеж цепочки заменили на более практичный, по возможности сохранив начальные звенья, а сам кулон, бережно отполированный, был призван защищать носительницу от бед, приманивать счастье и отгонять зло. Возможно, будь кулон все еще на маме в ту ночь, она бы выжила. Если бы вместо нее погибла Эва — у родителей, возможно, через некоторое время, просто появился бы новый ребенок. Кроме них, никто бы не оплакивал ее, еще толком не реализовавшуюся в этом странном, пугающем, хаотичном и жестоком мире.