— Ты как?
Эва опомнилась.
— Отлично. Думала, мне будет гораздо тяжелее.
— Ты ее плохо помнишь?
— Мне было семь. Помню какие-то моменты, но не то, чтобы многое.
После аварии Эва потеряла сознание, частично — память и получила сотрясение, уже не говоря о многочисленных повреждениях внутренних органов, костей и конечностей. Но как можно рассказать о таком, сохранив непосредственный тон разговора? Ей не хотелось вызывать ничью жалость. Тем более, что это осталось в прошлом, и сейчас она действительно чувствовала себя хорошо, физически — уж точно.
Пройдясь вдоль полок, Эдриан ткнул в один из книжных корешков, приравнивая его к остальным.
— А ты фоткаться любишь?
— Не то, чтобы. Иногда фоткаюсь в поездках или на праздники.
— Жизнь ведь не сплошь праздник.
— Это да.
— Я к тому, что насчет создавать свои воспоминания?
Она отложила родительский «отпускной» фотоальбом, отхлебнула чай и потянулась к следующему.
— Фоткать все подряд?
— Ну типа того.
— На такое пленки жалко.
— Так все в цифре уже.
— Тогда пикселей.
— А для чего они еще нужны? Может получиться что-то прикольное. С тем, что важно не только по праздникам, а каждый день. Все ведь меняется.
Прежде, чем открыть очередной альбом, она задумалась. Что бы имело для нее значение, не будь в ее жизни вампирского фильма ужасов? И когда еще наполнять свое существование событиями, как не прямо сейчас? Этот день с разбором мог бы быть запечатлен на фото: она улыбнулась, представив их с Эдрианом намеренно-шокированные лица на фоне коробок, и парный кадр — уже в светлой и прибранной комнате. Если ей удастся пережить все мистические перепетии, будет ли она вспоминать этот день в старости? «Смерть настигнет всех — важно, что останется после нас».
— Наверное, стоит попробовать. Но и переводить пленку, наверное, веселее, когда каждая попытка важна, — она откинула картонную обложку альбома. Этот был гораздо старше предыдущих, хоть внешне так и не казалось — внутренняя проклейка была ручной работой. «Марион, 1955»… Это мама-малышка! Эва заволновалась, но не подала виду.
— Кажется, это оно.
— Нашла что-то?
«Энтони, Вильгельмина и Марион, 1958» — семейное фото на фоне светлого «форда». Дочь машет красным флажком, сидя у папы на руке, а мать поправляет ее крохотную панамку, съехавшую набекрень.
«Энтони и Вильгельмина в саду». «Марион пошла в школу». «Первый заплыв!» От кадра, где девочка плещется в реке у травянистого берега, веяло летним зноем. Эва скользила взглядом по образам повседневной жизни, но толком не осознавала их, фокусируясь на рукописных заметках под фото — если они вообще были. Перелистнула еще страницу. Эдриан наклонился.
— Это, значит, твоя пра?
Рядом с леди почтенного возраста точно стояла школьница-Марион, причем такая смурная, будто ее только что отругали за недостойное поведение и обещали наказать позже. Эва присмотрелась. На шее у бабушки был ее кулон, но под фото не было подписи. Осторожно, чтобы не повредить альбом, Эва поддела бумагу ногтем, применила совсем немного силы, чтобы отклеить кадр от страницы, и перевернула. Совсем другой извилистый почерк: «Эвелин Хоуп-Грэм».
— Тебя в честь нее назвали?
— Получается, что так.
— Забавно. Она у вас матриарх, получается. Такая суровая.
Марион практически не рассказывали о прабабушке — как не говорили о ней и ее родители. Сложно было сопоставлять себя с той, что смотрела с фото, но это еще ни о чем не говорило.
— Можешь дать ежедневник? Желтый, в первом ящике стола справа.
Эдриан протянул ей искомое. Папа сказал, что Марион восстанавливала родословную, пока была беременна — Эва пролистала в середину восемьдесят шестого и довольно быстро наткнулась на заполненные списками листы. В основном, это были остаточные рабочие дела, чтобы освободить время перед рождением ребенка, и медицинские предписания матери с многочисленных осмотров и наблюдений. Поездки и записи к врачам в один момент смешались с датами и годами — рядом со страницей с подборкой мужских и женских имен.