— Эвелин, — он грозно посмотрел на нее, пока пережидал гудки, но никто не брал трубку. Она повернула голову, встречая его взгляд совершенно спокойным.
— Сколько еще будешь от этого убегать? Пичкать меня таблетками, запирая в оплачиваемых одиночных палатах. Месяцами забывать о моем существовании, чтобы дальше оплакивать мертвую жену, когда все это время ты был так нужен мне.
— Ты не понимаешь, о чем говоришь. У тебя припадок.
— О, ты не видел меня настоящем в припадке, — она пожала плечом. — Тебя никогда не было рядом, а я слишком боялась тебя напугать или расстроить.
Он отвел трубку от уха, гудки продолжались.
— Ты пугаешь меня сейчас…
Эва взялась за подлокотники, вставая и выпрямляясь. Неспешно развернулась — от недосыпа кружилась голова, тело затекло от многочасового сидения на месте в медитации, лишь бы не поддаться галлюцинациям, но теперь все ее внимание полностью сосредоточилось на нем.
— Я всегда так жалела тебя. Нас все жалели. Знаешь, что бы мне действительно помогло? Здоровое окружение. Друзья, раз нет семьи. Но ты запер меня дома, окончательно зарубая возможность просто жить дальше.
— Эвелин!
— Каждый день я просыпалась в пустой палате или своей комнате, раскаиваясь в том, что теперь одна, потому что не умерла вместе с ней. А ты… Работал. Ни дня не провел рядом со мной, как будто я — живой укор, причина ее смерти.
— Прекрати!
Из трубки послышался голос оператора. Раскрасневшийся, Майкл не сообразил, кому ответить в первую очередь — ему или дочери.
Эва подняла ладони, ободряя его.
— Давай. Пусть привозят целый отряд. Я буду сопротивляться изо всех сил и оставлю в доме как можно больше крови, чтобы ты не остался один.
Не веря в то, что слышит, он опустил руку. Голос в трубке продолжал задавать уточняющие вопросы в пустоту.
— Ты сошла с ума…
— Думаешь? А может, ты наконец увидел меня настоящую? — Она развернулась к камину, нагнулась. Подняла кочергу.
Майкл отступил к коридору.
— Что ты задумала?
Она замахнулась и снесла все безделушки с каминной полки, запуская какофонию из грохота и звона стекла. Зола разметалась по плитке и разнеслась по комнате облаком серой пыли вместе с осколками. Эва развернулась и увидела его первобытный страх — лишь крупицу того, через что она проходила каждый божий день. Того, от чего он мог ее спасти, но осознанно решил откупиться и доверить другим. Все в нем — поза готового броситься наутек, изгиб дрожащих бровей на лице, еще недавно красном от ярости, а теперь покрытым бледными пятнами — без слов доказывали, какой он жалкий, слабый и беспомощный.
Крепко стоя на ногах, она вновь замахнулась кочергой с такой легкостью, будто держала ракетку для бадминтона.
— Ты никогда не допускал мысль, что помощь на самом деле нужна тебе?
И метнула в него. Майкл отпрянул в сторону, провожая железку взглядом — та, раскручиваясь, с инерцией небывалой мощи вонзилась в зеркало в прихожей, опрокинув все, что было под ним, и застряла в стене. Эва без эмоций посмотрела в свое отражение с другого конца дома: сотни осколков преломляли изображение женщины в старинном платье и множестве чернеющих кровоподтеков.
— Нет…
Отступила, смазывая золу и только теперь осознавая, что натворила. Под ногами хрустнули осколки. Папа остолбенел, боясь пошевелиться, и не сводил с нее широко распахнутых глаз.
Не выдержав, она метнулась в мамин кабинет мимо него — он отпрянул от дочери, как от чумной, и от этого ей стало невыносимо больно.
Эва захлопнула, заперла дверь, привалилась к ней и сползла вниз, рыдая. Как объяснить подобное? Теперь ее упакуют в смирительную рубашку и не выпустят из палаты до конца жизни. Осознавая свою беспомощность, вдруг засекла другой поток мыслей — совершенно спокойный и определенно чужой.
«Это было пре-крас-но».
Оглушенная инородным вмешательством в сознание, Эва тряхнула головой.
«Ты почти наказала его. Почему вдруг остановилась?»
Она не хотела в тюрьму, а тем более убивать собственного отца.
«Ведь он сам от тебя отказался. Разве нерадивый опекун достоин прощения за то, что сгубил собственное дитя?»