Приказ его водителю: не справиться с управлением на оживленном шоссе.
Так будет лучше. Так ее след канет в небытие, чтобы больше не быть потревоженным.
Так ее душа обретет покой.
Мысли — встревоженный, агонизирующий улей.
Ласковый шепот:
— Она могла бы стать отличным адептом. Могла бы выжить, если бы он не решил поиграть в Бога.
— Эва, он почти все понял и уже не позволил бы ей уйти живой! Вы с ней стали бы реагентами, расходным материалом в их опытах!
Фридрих посмотрел на нее с прискорбным выражением.
— Ты и в этот раз ему поверишь?
У Эвы задрожали руки, но не от страха или смятения. ЭвелинЭвелинЭвелинЭвелинЭвелин. Ее призрачное присутствие во всех его решениях раздражало вплоть до желания избавиться от нее раз и навсегда, вот только ее было невозможно ухватить и уничтожить.
Она быстрым движением отмахнулась от четких образов, уверенно ныряя в темную глубину прошлого, желая увидеть момент, когда все это началось.
Ночь ослепительно сияющей луны над черным городом.
Он примчался к ее дому, пока полиция еще не подняла весь Лондон на уши. Убийство прокурора легко сойдет им с рук — бедняга сам виноват, что подобрался так близко. Не найдут ни улик, ни следов, ни тела, об этом он уже позаботился.
Воля наставника заместила его собственную в вопросах, направленных на работу, но Эвелин относилась к их делам лишь косвенно. Будучи дочерью убитого и зная, как часто они пересекались на частных приемах, она тоже должна быть устранена. У него не было выбора, кроме как подчиниться.
Но он не хотел этого делать.
Дверь отворилась, впуская внутрь холод и растекающийся туман. Эвелин, послушай... Ничего не случилось, я потом все тебе объясню. Посмотри на меня. Смотри мне в глаза, это очень важно. Солнце мое, пожалуйста, делай, как я скажу.
Пей.
Она умна, амбициозна, но ей не светит карьера в науке. Так она сможет быть рядом. Ты хотела бы помогать мне в работе? Ничего сложного, только наблюдение и документация. Я знаю, что ты способна на большее, но это лучшее, что я могу предложить тебе сейчас. Не проходит и года, как Динч издевательски подводит ее к более активному участию. А она в свою очередь убеждает уже его, Макса, что это поможет продвинуться ему, и так будет лучше для них обоих.
Не заставляй меня смотреть, как ты страдаешь.
Как медленно истончается твоя связь с телом и разумом, когда я могу только фиксировать результаты, а потом помогать тебе мучительно восстанавливаться, не в силах вмешаться из-за приказа довлеющей воли.
Э т о н е в ы н о с и м о.
Эва отпрянула, не выдерживая боли беспомощного наблюдателя. Смешанные образы сгущающейся тьмы погасли и растаяли, оставляя только побитого Макса, неподвижно сидящего у стены с совершенно пустым взглядом.
Она заставила его пережить это снова, вдохнув жизнь и эмоции в сцены, померкшие за десятилетия совершенного одиночества. Это осознание пошатнуло ее, заставив отступить.
И раскаяться.
Сделав еще шаг, она уткнулась в локоть Вальца.
— Что-то не так?
Нельзя врать.
— Меня как будто оглушило.
— Так бывает с особенно заряженными воспоминаниями. Со временем ты привыкнешь от них ограждаться.
— Что теперь?
— Исполни свое желание.
У нее подкосились колени. Она вернулась к Максу, села напротив и склонилась ближе. Его кровь должна усилить ее, прежде чем она станет вечной. Его душа должна принадлежать ей, чтобы он никогда не посмел ее оттолкнуть.
Но она больше этого не хотела.
Эва осторожно приподняла его голову и погладила по щекам в попытке привести в чувства.
— Что ты делаешь? — одернул голос позади.
Нельзя врать.
Подавив внутреннюю дрожь, она встала, разворачиваясь и загораживая Макса.
— … Я не хочу его убивать.
Тотально проигнорировав ее заявление, Вальц обратился к пленнику так, будто извинялся за шумную истерику капризного ребенка: