Мы видим, что Сталин здесь еще выступает как символ забвения трагического, как знак того, что цивилизация разучилась работать со смертью, — и еще точнее, как свидетельство того, что люди этой цивилизации стали славить торжествующих победителей, а не почитать их «жертв». Ибо, с позиции трагического, в этом мире «жертва», какая бы она ни была, всегда должна занимать более высокое положение по отношению к «победителю» — в мире европейской трагедии победитель почти всегда в чем-то виноват, а «жертва», напротив, обладает презумпцией превосходства над победителем. И ведь Гефтер абсолютно прав, когда именно в сознании и признании трагического он видит залог европейскости России. «Россия, — говорит историк, — на границе европейской цивилизации... развертываясь, вбирала и включала трагическое. Пока трагедию здесь удерживали, она достигла гигантской интенсивности. А сейчас мы растрачиваем, втаптывая трагедию и самих себя в землю. Россия теряет искусство работы со смертью!»
Трагедия ведь и есть парадоксальное с обычной точки зрения представление о величии жертв и ничтожестве победителей. На этом сознании держалась Европа, именно оно и сближало эту цивилизацию с христианством. И вот эта гибель «единого человечества» на том месте, где была Россия, лучше всего проявляется в финальном «срастании» «поначалу разнесенных» фигур Ельцина и Сталина — признание которых, наконец, и сообщает всему действу масштаб подлинной философской трагедии.
Глеб Павловский. 1993: элементы советского опыта. Разговоры с Михаилом Гефтером. — М.: Издательство «Европа», 2014. — 364 с.
О креативном классе и некреативном народе
Марина Борисова
Книга архимандрита Тихона (Шевкунова) «Несвятые святые» как зеркало несостоявшейся революции
Архимандрит Тихон (Шевкунов). «Несвятые святые» и другие рассказы.
Вообще-то я давно не читаю наших книжных новинок — работая литературным редактором еженедельного журнала, каждый день пропускаешь через черепную коробку столько текстов на русском языке, что в свободное от работы время невольно тянет перейти на английский. Но когда видишь одну и ту же открытую книгу в руках сразу у трех человек в вагоне метро, а потом ее же у девицы за соседним столике в кафе, и не хочешь — купишь: интересно же, что это так всех зацепило.
К тому моменту, когда я купила-таки «Несвятых святых», о книге говорили уже на каждом углу. Что само по себе удивительно: время для литературных страстей было самое неподходящее.
yandex_partner_id = 123069; yandex_site_bg_color = 'FFFFFF'; yandex_stat_id = 3; yandex_ad_format = 'direct'; yandex_font_size = 0.9; yandex_direct_type = 'vertical'; yandex_direct_limit = 2; yandex_direct_title_font_size = 2; yandex_direct_header_bg_color = 'FEEAC7'; yandex_direct_title_color = '000000'; yandex_direct_url_color = '000000'; yandex_direct_text_color = '000000'; yandex_direct_hover_color = '0066FF'; yandex_direct_favicon = true; yandex_no_sitelinks = true; document.write(' sc'+'ript type="text/javascript" src="http://an.yandex.ru/system/context.js" /sc'+'ript ');
Книга вышла в 2011 году, когда «разгневанные горожане» вот-вот должны были хлынуть на московские площади. И хлынули. Потом были проспект Сахарова, Болотная; потом вокруг РПЦ, лояльной «кровавому режиму», бурлили скандалы, ее популярность в кругах прогрессивной общественности, обычно сохранявшей более или менее вежливый нейтралитет, рухнула ниже плинтуса, и только ленивый не клеймил коварных попов в дорогих часах и на «мерседесах». И в этот, казалось бы, самый провальный с коммерческой точки зрения момент на рынке появляется абсолютно «поповская» книга, которая моментально выходит в лидеры продаж: за год ее приходится допечатывать шесть раз, общий тираж достигает 1 миллиона 100 тысяч.