При этом общей чертой оппозиции является ее неготовность объединяться, формировать даже тактические союзы, не говоря уже о стратегических. Разобщенность оппозиции позволяет власти доминировать в политическом процессе, что особенно ярко проявилось на выборах в Мосгордуму.
Для партий в целом характерна институциональная и кадровая слабость, отсутствие политических стратегий. Это серьезным образом деформирует всю политическую систему. Подтверждением тому все те же губернаторские выборы: редко где по-настоящему сильные конкуренты врио губернаторов — это партийные кадры. Чаще всего эти выборы — борьба между группами элиты (пример из последней кампании — Башкортостан). Когда та или иная группа хочет «снести» губернатора или оказать на него давление, чтобы реализовать свои интересы, она выставляет игрока-оппонента, выбирающего себе партию для выдвижения. При этом он не приобретает какой-либо идеологической окраски и с партией связан лишь условно. В итоге политической альтернативы не возникает: есть выбор из двух лидеров элиты, но не из двух политических курсов.
Между тем, если бы партии представляли политические альтернативы и располагали при этом кадровым потенциалом, это могло бы серьезно изменить политическую систему, превратив выборы высших должностных лиц регионов в публичный политический процесс и дискуссию о выборе курса. Возникли бы предпосылки к системному обновлению правящей элиты — не «сверху», а на основании консенсуса всех слоев общества в регионе.
Дисбалансы и риски
Одна из причин слабости и неэффективности российских партий — в застое, длительном необновлении партийного руководства. Так, лидеры КПРФ, ЛДПР, «Яблока» находятся на своих постах по двадцать и более лет. В объединениях, которые возникли позже, наблюдается та же картина.
Но главная причина системной деформации партий заключается в том, как выстроено у нас соотношение ветвей власти. Доминирование исполнительной власти (являющееся одной из характерных и традиционных черт российской политической цивилизации) и соответствующая слабость парламентской ветви, очевидно, сказываются на роли и влиянии партий. Именно исполнительная власть есть центр реальной политической дискуссии, обсуждения альтернатив и принятия решений. А так как формируется она не путем выборов и имеет лишь относительную зависимость от представительных учреждений, то последние оказываются на вторых ролях — и на федеральном уровне, и в регионах.
Парламенты лишь в малой степени контролируют исполнение бюджетов, формирование и реализацию госпрограмм. Поскольку они не влияют на эти процессы, то не становятся, как, например, в США, центрами лоббистской деятельности. Соответственно, и партии оказываются малоинтересны спонсорам, что порождает их хроническую ресурсную слабость.
Все это приводит к тому, что при кажущемся обилии политических институтов, политика в России по факту деинституционализирована. Закрытый, непубличный и неформальный сегмент в ней значительно обширнее, чем область публичной политики и массового участия. Это сужает влияние общества на принимаемые решения и приводит к ряду социальных деформаций.
Одна из них связана с тем, что за бортом политического процесса оказывается актив гражданского общества, желающий участвовать в политике (в значительной мере это молодежь). Лишь небольшая его часть вовлечена в деятельность официальных общественных структур. Во-первых, потому что далеко не все из них являются реальными кадровыми лифтами. Во-вторых, потому, что дискуссия на действующих общественных площадках редко влияет на происходящие в стране процессы. По большей части она лишь «выпускает пар» или сконцентрирована на мелких деталях.
В результате немалая часть гражданского актива не может проявить себя и оказывается, по сути, не востребована политической системой. В то же время сама система нуждается в новых лицах, для чего принимаются все новые и новые кадровые программы.
Основными рисками этой ситуации являются, с одной стороны, снижение эффективности управления, а с другой — появление питательной среды для оппозиционных и антисистемных настроений. Как показывает опыт и «арабской весны», и ряда других «демократических революций», в посттрадиционных обществах с закрытыми элитарными режимами именно невостребованные активные социальные группы становятся проводниками деструктивных процессов.
Однако не только активные люди политически отчуждены. Более широкие массы, несмотря на проявляемую лояльность (или пассивность), также не включены полноценно в политику. При нынешнем высоком политическом подъеме их активность не переведена в электоральное русло, не реализована в партийной системе. Отсутствие институционализированных каналов для выявления и локализации общественных настроений создает риски: система может оказаться неспособной вовремя и адекватно среагировать на снижение своей легитимности. Например, в случае ухудшения социально-экономической ситуации.