— О, очень даже понимаю! Отец усадил меня рядом с собой и все мне объяснил. Когда он наконец приехал на побывку, то стал расспрашивать меня, почему я так расстроен, и я рассказал ему о летнем домике. Я думал, что, если он уберет от нас того мужчину, ты станешь проводить со мной больше времени, как прежде. Поначалу отец ничего не сказал, а потом попросил повторить мой рассказ снова и снова, со всеми подробностями, расспрашивая о вещах, которых я не понимал. Но он ничего не предпринял, по крайней мере сразу. В конце концов он сказал мне, что отправил тебя из дому, и я счел, что это по моей вине. Наверное, в какой-то мере так оно и было. Когда ты уехала, он стал часами просиживать в летнем доме, предаваясь мрачным мыслям. В твоем любимом месте. — Рейф оторвался от воспоминаний и вернулся к настоящему. — Правда, не думаю, что летний дом тебе сейчас понравится. С тех пор как отец там прострелил себе голову, интерьер его оставляет желать много лучшего.
Джозефина почувствовала, что в пылу этих взаимных упреков матери и сына, о ней совершенно забыли. Она посмотрела на Марту и с удивлением заметила, что та вдруг стала совершенно спокойной. Мать наклонилась вперед и положила руку на плечо сына:
— Больше всего на свете я хотела взять тебя с собой, но твой отец воспротивился и сделал все возможное, чтобы я с тобой не виделась. Ты даже не знаешь, что со мной было, когда я потеряла тебя, и, клянусь, я искуплю свою вину, но мы должны прекратить это насилие: его и так уже через край.
Винтнер стряхнул ее руку с плеча:
— Тебе никогда не искупить своей вины передо мной. Даже если до конца жизни мы проведем вместе каждый день, это не возместит того, что я потерял за годы, когда тебя рядом со мной не было. Когда-то я жаждал, чтобы ты протянула ко мне руки и дотронулась до меня, но это в прошлом. — Он посмотрел ей прямо в лицо глазами, полными ненависти. — Между прочим, я свое обещание все-таки выполнил. Мне удалось разыскать твою дочь. На самом-то деле я узнал, кто она такая, далеко не вчера. И на днях виделся с ней.
Джозефина заметила, как в глазах Марты, прямым ходом падающей в уготовленную сыном западню, мелькнул проблеск надежды.
— Что же ты мне не сказал? Где ты ее видел?
— Она была в поезде. — Винтнер откинулся назад в ожидании, когда до матери дойдет страшная правда.
Марта побледнела. Такой цвет кожи бывает только у покойников, мелькнуло в голове у Джозефины. При виде этой пытки, ее собственные обиды исчезли без следа: в чем бы Марта ни была виновата, не следовало затевать с ней такую игру. Джозефина потянулась к ней и взяла ее руку в свою. Она не сомневалась, что им обеим жить осталось недолго, почему же не проявить хоть немного сочувствия?
— Убитую в поезде девушку звали Элспет Симмонс, — сказала она, но, увидев, что Марте это имя ничего не говорит, добавила: — Она была вашей дочерью. Вашей и Артура.
Джозефина смолкла и наблюдала, что потрясенная мать все еще не верит в гибель дочери.
— Не говорите глупостей. — Марта выдернула руку из ладони Джозефины. — Вы хотите ранить мне душу за то, что я пыталась с вами сделать. Такого просто быть не может.
— Боюсь, мамочка, может, — сказал Винтнер, и по особой интонации его голоса Джозефина поняла, что смертельная развязка уже близка. — Видишь ли, я не успел еще кое-что тебе сказать: отец перед смертью оставил мне несколько инструкций. Ты же не думаешь, что та оставленная им на столе слезливая записка являлась его последним словом? Она была предназначена для прочтения в суде, исключительно на благо Джозефины. — Он бросил на нее короткий взгляд и снова повернулся к матери. — Нет, Элиот Винтнер был способен на нечто гораздо более изобретательное. Последнее, что он написал, — письмо, адресованное мне. Кстати, оно у меня с собой. — Рейф положил пистолет на пианино и вытащил из кармана вельветовых брюк грязный, потрепанный — видно не раз читанный — лист бумаги.
Джозефин а увидела выведенные темно-красными чернилами буквы — знакомый по переписке почерк.
— Прочитать вам? — Винтнер не стал ждать ответа, развернул лист и принялся читать: — Стать экспертом по убийствам не так уж и трудно, — начал он и, замолчав, посмотрел на Джозефину. — Вы, конечно, узнаете фразу вашего героя. Но все дело в том, что это действительно так.
Рейф продолжал говорить, и Джозефина поняла, что он разыгрывает представление, так же тщательно отрепетированное, как каждая его роль на сцене. Винтнер читал письмо, а она слушала, но в голове ее звучал голос не Рейфа, а его отца — низкий, протяжный, самоуверенный, голос человека, безуспешно пытавшегося в суде разрушить ее репутацию. Но вот эти строки звучали с убийственной убедительностью.