Пенроуз посмотрел на часы и с досадой обнаружил, что до перерыва оставалось еще целых полчаса. Джозефина, которой самой не сиделось на месте, заметив нетерпение инспектора, тронула его за руку и кивком показала на выход, убеждая оставить ее одну и заняться неотложными, по всей видимости, делами, но он решительно запротестовал и поудобнее уселся в кресле. Его ощущение, что она была в опасности, ему самому казалось иррациональным, но оно было столь сильно, что Арчи никак не мог от него отделаться и решил все же дождаться антракта. Он искоса посмотрел по сторонам и, к своему облегчению, обнаружил, что его непочтительное отношение к пьесе совершенно никого не волнует. Все лица были обращены исключительно к сцене, а тишина в зале казалась абсолютной, такую можно встретить в Лондоне разве что в местах служения культу.
За последний год Джон Терри приобрел качества и репутацию поистине великого актера, но в этот вечер его блестящая игра взлетела на небывалую высоту. И зрители — а среди них находилось немало завсегдатаев, которым было с чем сравнить, — понимали, что созерцают нечто выдающееся. Некрупного телосложения, Терри на сцене властвовал над всеми; казалось, он был полон решимости доказать, что театральные подмостки принадлежат исключительно ему. Из изящно выписанного Джозефиной образа короля он извлекал малейшую возможность смаковать как сильные его стороны, так и слабости, с легкостью переходя от Ричарда, поначалу бездумно-легкомысленного, к Ричарду, отравленному ядом подозрения и лишенному всех иллюзий. Его игра захватила в конце концов даже Пенроуза, и тот зачарованно наблюдал, как Терри с коварным изяществом отвечает на проявленное к нему вероломство. «Стать экспертом по убийствам не так уж и трудно», — с горечью прошептал он королеве в конце первого акта, и весь зал, включая Пенроуза, потрясенный энергетикой его голоса, замер завороженный.
Пенроузу припомнилось, как он впервые увидел Терри на сцене «Олд Вик» тоже в роли короля Ричарда, но в пьесе Шекспира. С тех пор прошло пять лет, однако Арчи ясно помнил эту постановку, потому что она совпала с редким в те времена визитом Джозефины в Лондон. Они пошли на пьесу вместе, и хотя он получил удовольствие от вечера скорее из-за присутствия Джозефины, чем игры Терри, воспоминание о спектакле все равно осталось ярким. Потом они в жаркий летний вечер возвращались по Ватерлоо-роуд, все еще смеясь над эксцентричным зрителем, который в конце представления с первого ряда галерки заорал на весь зал: «Боже, храни короля». Тогда впервые, с тех пор как умер Джек, Арчи увидел, что у Джозефины пробуждается интерес к жизни. Потом она не раз упоминала, что тот вечер вдохновил ее на «Ричарда из Бордо», правда, в последнее время говорила об этом уже без особой радости. Получается, что зря тогда повел ее в «Олд Вик». К счастью, его мрачные мысли о прошлом были прерваны: на сцену — в резком диссонансе с изящной простотой декораций Мотли — опустился сиренево-розовый занавес из парчи и бархата.
Оставив Джозефину в баре на попечение Леттис и Ронни, Пенроуз отправился к служебному входу разыскивать Обри. Дождь, ранним вечером ливший без остановки, наконец утихомирился, но лужи уже успели заполонить тротуары и мостовые, и свет от викторианских уличных фонарей расплывался и расплескивался от каждого шага. Он встречался с Обри несколько раз, в основном на премьерах, а в последнее время на этом отвратительном судебном процессе, где Элиот Винтнер обвинял Джозефину в плагиате, утверждая, что события в «Ричарде из Бордо» перекликаются с сюжетом опубликованного им двенадцать лет назад романа «Белое сердце». Обри, как постановщик пьесы, выступал свидетелем на стороне Джозефины и произвел на Арчи впечатление человека умного и справедливого. К его мнению об Уайте, несомненно, стоило прислушаться; и не исключено, что он поможет полиции его разыскать. Во всех местах, где Уайт мог появиться, уже расставлены посты, и в вечерних газетах появилось его описание, но пока парня задержать не удалось, и любые предложения Обри о помощи инспектор принял бы с благодарностью.
Арчи представился швейцару, плотному краснолицему мужчине лет под шестьдесят, и тот без промедления позвонил в кабинет Обри и передал инспектору трубку. Пенроуз, не вдаваясь в подробности, сразу приступил к делу, краем глаза наблюдая за швейцаром, принявшим вид полного безразличия.