— Увы, наше супружество было не из самых счастливых, и все это кануло в Лету. — Из зала до них донесся шум рукоплесканий, и Марта принялась искать штопор. — Кстати, о смерти: похоже, Лидия уже умерла. А это значит, пора наливать бокалы.
Джозефина уже успела пересмотреть свое мнение о возлюбленной Лидии, и хотя она не собиралась отказываться от слова «мила», которое так разочаровало Ронни, но добавила к нему несколько новых, главными из которых были «страстность» и «искреннее участие». Что же касается разговора о написанной Мартой книге — темы, которой Джозефина прежде предпочла бы избежать, — теперь она чувствовала, что заинтригована и горит желанием ознакомиться с ее творчеством.
— Лидия сказала мне, что ваш роман уже вчерне закончен, и просила меня его прочесть. — Джозефина взяла бокал из рук Марты. — Я знаю, что нет ничего хуже непрошеных советов, но если вам все-таки хочется услышать чужое мнение, я с удовольствием почитаю вашу прозу.
— И с ее, и с вашей стороны это очень мило, но я не считаю, что стоит занимать ваше время своей писаниной. Во-первых, сотни людей, наверное, добиваются вашего внимания, а во-вторых, это ужасно, когда с просьбой обращаются знакомые и свое мнение ты должен высказывать с предельной тактичностью.
— Только не я. Если мне не понравится, я так искажу, но при всем при том это будет не более чем дружеский совет. Роман принадлежит вам, и только вам.
— Что правда, то правда. К лучшему или нет, но это действительно так.
Из коридора послышалось шуршание шелка.
— Знаете, в один прекрасный день я, наверное, всех их шокирую: не стану умирать, и все тут. — Лидия вошла в гримерную и плюхнулась на светло-розовую кушетку. — Представляете выражение лица Джонни, если я вдруг взбунтуюсь и отберу у него лучшую сцену? Уже из-за одного этого стоит рискнуть. — Она с удовольствием отпила глоток вина. — Ну как вы тут поживаете?
— Прекрасно. — Марта сняла с Лидии украшенный цветами головной убор и нежно провела ладонью по ее волосам.
— Твой план познакомить нас поближе удался на славу, — улыбнулась Джозефина. — Теперь вот пытаюсь заполучить рукопись, о которой так много слышала и так мало знаю.
Лидия вопросительно посмотрела на Марту, и та подняла руки вверх:
— Хорошо, хорошо! Я принесу рукопись. Только, пожалуйста, не судите слишком строго — это все, о чем я прошу.
Финальная сцена приближалась к концу, и Эсме Маккракен поставила четыре стула вокруг столика, стоявшего за кулисами, справа от суфлерской будки. Со своего места Эсме могла видеть лишь часть сцены и два первых ряда партера, но ей и ни к чему было смотреть на весь зал — она и так знала, что все зрители как один сейчас не сводят глаз с Джона Терри, одиноко сидящего на сцене перед подносом с нетронутой едой. Она тяжело вздохнула. Бог знает, почему эта дешевая, сентиментальная сцена каждый раз производит такой эффект. Еще минута, и кто-то из зрителей не выдержит того, что уготовано Ричарду в Тауэре, и из зала раздастся придушенное рыдание. Маккракен могла предсказать его почти с той же точностью, что и легкий стук за декорациями — сигнал Бернарду Обри, что пора выходить на сцену. Когда этот сигнал раздался, Обри, одетый в кольчугу стражника, протиснулся мимо нее, обдав запахом спиртного, столь же ощутимого, как и прикосновение его фетрового костюма. Ворча себе под нос, она протерла три винных бокала и стаканчик для виски и поставила их на столик, теперь уже полностью готовый к нелепому ритуалу. Школьники все они, да и только! Как будто у нее нет других дел, кроме как готовить площадку для забавы горстки избранных. Усмехнувшись при виде бутылки клерета — какие выбрасывают деньги, при том, что ей платят сущие гроши! — она поставила ее рядом со штопором. И наконец, завершая аранжировку, Эсме сняла с полки и разместила на подносе хрустальный графинчик, и тот сразу же заискрился в лучах рампы вместе со своим янтарным содержимым. Немудрено, что графинчик был полупустой, — судя по дыханию Обри, он сегодня к нему уже не раз приложился; но это, разумеется, не извиняло его свинского к ней отношения. Эсме оглянулась вокруг — убедиться, что никто на нее не смотрит, вынула из графина хрустальную пробку и плюнула в него.
Она отошла от столика как раз вовремя. Флеминг, закончив последнюю реплику, уже шагал со сцены за кулисы. Швырнув на ходу Маккракен пергамент с отречением Ричарда от престола, он, следуя традиционной церемонии, распечатал бутылку. И тут же появился Обри, чья эпизодическая роль стражника в кульминации пьесы длилась считанные минуты. Он двинулся мимо Флеминга, но актер схватил его за руку.