Хедли замешкался с ответом, но все-таки решил, что, принимая от Суинберна помощь, обязан сказать ему правду.
— Я пел. — Такой ответ Рейфу никогда не пришел бы в голову. — Элспет так хотелось иметь какую-нибудь сувенирную куклу, а у меня не было на это денег. И я подумал: обойду перед спектаклем двери в партер и немного развлеку очередь возле каждой из них, может, и заработаю ей на подарок.
Суинберн скептически поднял брови:
— Теперь я понимаю, почему тебе нужно алиби. — Но видя, что Хедли уже готов обидеться, сказал примирительно: — Ладно, ладно, это настолько неправдоподобно, что скорее всего так оно и было. Я тебе помогу. Ты, наверное, прав: полиция не станет тратить силы и время на поиски тех, кто стоял в этих очередях, чтобы доказать твою невиновность. — Рейф положил руку Хедли на плечо. — Не волнуйся: ты можешь на меня положиться.
— Тогда не сделаешь ли ты для меня еще одну вещь? — Хедли сунул руку в сумку, что была у него с собой, и вытащил оттуда куклу. — Я раздобыл деньги. — Он протянул куклу Суинберну. — И даже больше, чем надеялся. А в перерыве купил эту куклу — собирался отдать ее Элспет при встрече вчера вечером. Ты можешь отнести куклу вместо меня ее дяде? Мне хочется, чтобы она все-таки была у Элспет — он знает. Я написал тебе адрес: это в Хаммерсмите, но в воскресенье туда можно быстро добраться. И скажи ему, что мне так жаль…
Суинберн уставился на куклу, которую теперь держал в руках. Сувенир напоминал женский персонаж пьесы «Ричард из Бордо» — королеву и скорее походил не на куклу, а на марионетку. Фигура в сочно-зеленом бархатном платье и головном уборе была достаточно гибкой и могла принимать разные позы, и Рейф приподнял ее левую руку, чтобы разглядеть цветное стекло в обручальном кольце и на облегающем шею воротнике. Ему всегда казалось, что в куклах есть что-то отталкивающее, а эта еще и выглядела пугающе живой. Суинберну невольно вспомнился образ мертвой девушки, сжимающей в руках куклу, и его бросило в дрожь.
— Я поеду туда прямо сейчас, — торопливо проговорил он, горя желанием избавиться от вызывавшей у него ужас куклы как можно скорее, тем более что и дома его ожидала встреча не из приятных. Рейф чувствовал себя крайне неуютно, оказавшись между полицией и тем, кого она подозревала в убийстве.
Жители района один за другим отправлялись спать, и так же один за другим гасли в домах огни, а теперь, несколько часов спустя, Фрэнк Симмонс наблюдал, как они почти в том же порядке снова загорались. Ночь тянулась еще медленнее, чем он предполагал; не раз и не два он вставал со своего места возле окна и шел проверять — работают ли часы, стоявшие на столике возле кровати с той стороны, где спала Бетти. И каждый раз, когда Фрэнк поднимал их и прикладывал к уху, нежное тиканье подтверждало, что время решительно движется вперед.
Фрэнк и не пытался лечь спать, зная, что все равно не уснет, и, оттого что Бетти не было рядом, не решался даже снять с постели покрывало, которое жена каждое утро неизменно аккуратно разглаживала. Как только она позвонила и сказала, что они с Элис выезжают из Беруика, он повернул стул у окна так, чтобы был виден участок улицы, где та вливается в главную дорогу. Фрэнк знал: до их приезда еще целая вечность, но ему казалось, что, высматривая за окном машину, хоть немного, но приближает их приезд. Когда Бетти вернется домой, он почувствует себя в большей безопасности. Инспектор отнесся к нему по-доброму, но он-то знает, что в полиции на самом деле думают, а еще Фрэнк всякий раз с ужасом вспоминал выражение лица Джозефины Тэй, когда она обернулась к нему в фойе театра. Никогда и никто прежде не смотрел на него с таким страхом, и он вообразить не мог, что у кого-нибудь когда-либо на это будет причина, но пятничный вечер все переменил.
Фрэнк старался поменьше думать об Элспет, но ему самому это казалось предательством. Ему повезло, что они знали друг друга. Бетти никогда не хотела детей, от чего у него болела душа, но он держал эту боль в себе, научившись ценить каждую минуту, что проводил со своей племянницей. Когда же умер его брат, он поклялся себе, что станет ей заботливым отцом и будет печься о ее благополучии еще больше прежнего. Так Фрэнк и поступал, при этом он надеялся, что никогда не докучал ей своей опекой. Фрэнк вспомнил о записках, которые Бетти и Элис держали от него в секрете, записках, о которых Уолтер ни разу не упомянул, и его уколола мысль, что в жизни Элспет было немало такого, о чем он не имел ни малейшего представления. Фрэнк знал, что с ее превращением в молодую женщину, их отношения должны измениться, и, когда она познакомилась с Хедли, он с грустью осознал, что эта пора настала. Но Хедли был хорошим парнем, а Фрэнку больше всего хотелось, чтобы Элспет оказалась счастлива.