Ноги его онемели, и уже не было сил упираться лбом в спинку холодной дубовой церковной скамьи, а он все не мог подняться с колен.
— «Нет целого места в плоти моей от гнева Твоего», — молился он. — «Нет мира в костях моих от грехов моих».[24]
Как никогда прежде, Флеминг чувствовал, что нет ему прощения, но ведь никогда прежде он так не злоупотреблял Божьим милосердием. Сегодня, когда его жена вскрикнула от боли, даже не заметив его присутствия, он впервые познал, что такое муки ада. Случилось то, чего он боялся больше всего: неожиданное ухудшение ее состояния. Он знал, что это было наказание за его проступок. Как еще можно объяснить то, что одно последовало сразу за другим? Правда, он никак не мог понять: почему за его грехи расплачивалась своими мучениями она? Почему из-за разложения его души страдает ее тело?
— «Ибо я близок к падению, и скорбь моя всегда предо мною, — шептал Флеминг, страстно желая найти хоть какое-то утешение в привычных словах молитвы. — Беззаконие мое я сознаю, сокрушаюсь о грехе своем».[25]
Шагая к выходу из Скотланд-Ярда на Дерби-стрит, где его ждала машина, Пенроуз едва сдерживал гнев. Лидия Бомонт позвонила в управление и сообщила новость о Хедли Уайте, а дежурный полицейский так спешил уйти домой, что забыл передать это дневному дежурному. В результате о звонке Лидии стало известно с трехчасовым опозданием. Аза это время перепуганный парнишка моги передумать. Инспектор поминал недобрым словом не только оплошавшего полицейского, но и Лидию, которая не настояла на разговоре с Пенроузом лично. Она обязана была знать, как это важно.
— Надеюсь, нашего забывчивого дежурного зовут Браво, — нервно сказал он Фоллоуфилду. — Мне легче вынести два промаха одного идиота, чем думать, что в нашей полиции все такие.
— Если вам так приятнее, сэр, пусть будет Браво. Мне сесть за руль?
Пенроуз молча занял пассажирское сиденье и мысленно сосредоточился на Уайте. Почему он решил сдаться полиции? Наверное, парнишка понятия не имел, что в Скотланд-Ярде даже не знали, где его искать, и счел, что полиция у него на хвосте и будет лучше самому отдаться в руки правосудия. А если Уайт убил Обри, то какую преследовал при этом цель? Он был слишком молод, чтобы участвовать в войне, зато мог быть близким родственником того человека, которому Обри обещал отомстить. То есть этим убийством Уайт, возможно, защищал своего отца.
В воскресное утро город был почти пуст, и Фоллоуфилд мчался по улицам в свое удовольствие. Перед тем как тронуться, он предложил послать людей за Уайтом, а самим продолжить беседу с Маккракен, но Пенроуз предпочел встретиться с парнем в его квартире — он хотел увидеть обиталище Уайта и по его виду получить представление о нем самом.
Кроме того, Пенроуз теперь просто боялся доверить это дело кому-то еще — полицейские Скотланд-Ярда в последнее время его только разочаровывали.
Улица оказалась довольно непривлекательной: длинная череда угловатых кирпичных зданий со съемными квартирами. Дверь в подъезд дома номер три была приоткрыта, и Пенроуз с Фоллоуфилдом поднялись по лестнице к мансарде, которую вместе снимали Уайт и Суинберн. Здесь Пенроуз оглянулся на лестничный пролет и заметил, что на нижнем этаже кто-то за ними следит в щель приоткрытой двери, которая тут же захлопнулась, как только следивший понял, что его заметили. Жителям дома, конечно, было любопытно, к кому на сей раз пожаловали полицейские.
Не обращая внимания на констебля Бартлета, стоявшего возле открытой двери, Пенроуз посмотрел внутрь помещения — на краю постели, обхватив голову руками, сидел Уайт. Как только полицейские вошли, он вскочил на ноги и в нерешительности протянул Пенроузу руку — словно не был уверен, пожмут ли ее или пристегнут наручниками к железной ножке кровати. Пенроуз не сделал ни того ни другого — он вежливо кивнул Уайту, попросил его вернуться на прежнее место, а сам огляделся в поисках стула. Обнаружив нечто похожее в углу комнаты, инспектор поставил эту развалюху с обшарпанным сиденьем прямо перед Уайтом на таком расстоянии, чтобы тот не чувствовал угрозы, но все же испытывал некий трепет.
Помещение было довольно живописным. Две стены украшали театральные плакаты, очевидно, тех постановок, с которыми работал Уайт в «Уиндхеме» и «Новом», а монашескую скромность узкой постели оживляли две декоративные подушки и кусок темно-красного полотна, служивший покрывалом. На столике возле кровати стояли будильник и фотография, и Пенроуз чуть не отпрянул от неожиданности — с фото на него как живая смотрела Элспет. Она стояла вместе с Уайтом перед входом в «Новый театр» рядом с табличкой «Мест нет» и победно махала двумя билетами. Рядом со снимком несколько открыток с достопримечательностями Лондона были прислонены к кувшину с цветами, и Пенроуз с облегчением обнаружил, что есть люди, которые предпочитают нарциссы — таинственные ирисы начинали наводить на него тоску. Вся комната выглядела слишком чисто и аккуратно прибранной, и Пенроуз предположил, что ее привели в порядок специально для этого выходного.