Уайт перехватил его взгляд и ответил на вопрос до того, как он был задан:
— Открытки я купил в пятницу для Элспет. Я хотел показать ей их, чтобы она выбрала, куда пойти в воскресенье. А нарциссы… Если бы она решила вернуться сюда, я бы хотел, чтобы ей здесь было приятно.
Пенроуз снова оглядел комнату, и его кольнуло воспоминание молодости: те же первые робкие шаги на пути к физической близости. Цветы, приоткрытое окно, чтобы проветрить маленькую комнату, приготовленная заранее выходная одежда с тщательно подобранными к ней носками немой язык молодых мужчин независимо от их классовой принадлежности и места жительства. Хедли позаботился обо всем. На газовой горелке — типичной принадлежности съемной квартиры — стоял чайник, а рядом с ним две керамические кружки, разные, но обе яркой, привлекательной окраски. А вот и замена чаю — бутылка пива «Гиннесс» и два стакана. Пенроуз был уверен — если бы он подвинулся поближе к кровати, то уловил бы нежный запах свежевыстиранного белья.
Первые впечатления о Хедли Уайте подтвердили предположения инспектора, но и удивили. Пенроуз ожидал увидеть перепуганного парнишку, и на лице Хедли действительно застыл испуг, но и облегчение, которое Арчи нередко встречал утех, кто решил встретиться лицом к лицу с чем-то страшным, но неизбежным. А еще — Хедли оказался очень хорош собой: широкие плечи и узкие бедра спортсмена и открытое, одухотворенное лицо, полностью лишенное тщеславия и оттого еще более красивое. Если бы Пенроуз не старался держаться подальше от определенного рода эпитетов, то назвал бы его лицо честным. И еще в нем чувствовалась притаившаяся за страхом решимость: что бы ни случилось, до конца держаться выбранного курса. А что это за курс, Пенроуз надеялся сейчас выяснить.
— Элспет любила нарциссы?
Поначалу Хедли подумал, что инспектор шутит. Когда же понял, что вопрос задан всерьез, он растерялся.
— Она любила разные цветы.
— И у нее не было любимых?
— Я по крайней мере об этом не знаю. Она мне рассказывала о розовых кустах в саду у них дома, но я ей покупал фиалки, подснежники и нарциссы, и она говорила, что они все ей нравятся.
— А зачем, Хедли, вы сбежали? Вы должны, были догадываться, как это будет выглядеть со стороны.
— Я испугался, — сказал он с обезоруживающей простотой. — Газеты называли это преступлением страсти, и я знал, что вы будете меня разыскивать, что вы решите, будто Элспет убил я. Неужели вам в жизни никогда не было так страшно, что хотелось убежать куда глаза глядят, при том, что вам совершенно нечего скрывать?
Да уж, Пенроуз мог бы вспомнить не один подобного рода пример.
— Когда вы узнали о смерти Элспет?
— Во время дневного спектакля. Я поначалу не знал, что убита именно Элспет, — просто все за кулисами говорили о том, что случилось на Кингс-Кроссе накануне вечером и что это было как-то связано с пьесой. А после спектакля я случайно увидел газету. В ней не было имен или описаний, но было сказано, что убита молодая девушка, и указано время, и я почувствовал, что это Элспет. Я вышел из театра около пяти часов, пошел к телефонной будке и стал названивать ее дяде и тете, но никто не снимал трубку. Это значило, что-то случилось. Они никогда не уходили из магазина по субботам.
— Почему же вы вчера вечером отправились к театру?
— Из-за лодочных гонок. — Пенроуз недоуменно посмотрел на него, и Хедли пояснил: — Я вдруг подумал, что никого нет дома из-за регаты. Элспет как-то упомянула в письме, что когда она приезжает, то они все идут на регату, потому что Симмонсы живут очень близко к реке, и я подумал, что, может быть, они остались там подольше и празднуют вместе со всеми чью-нибудь победу. Поэтому я ждал возле театра, надеясь, что Элспет все-таки придет, как мы договаривались. В глубине души я знал, что поступаю глупо, но я не мог вот так запросто отказаться от своего счастья.
— Что же вы себе наметили на выходные?