Тилль без особого сочувствия допел из колонок – и в финале песни героя ждала смерть, потому что у Раммштайн песни о любви редко заканчивались хорошо … в этом плане они были чудовищно реалистичны.
***
Присяжные явно подустали от бесконечных судебных процессов. Это только в детективах всякие судебные следствия и прения жутко интересные, в жизни же львиную долю времени занимает монотонное оглашение многотомных материалов дела, бесконечные однотипные слова и процедуры. Тут, по крайней мере, их изредка разбавляли увлекательные стычки прокурора и адвоката. Оба вели себя так, словно имели личные счеты друг другу и вообще были кровными врагами в веках. Дашкова досконально помнила материалы, прессовала подсудимого и свидетелей ловкими вопросами, ловила на несостыковках. Краснопольский был пугающе любезен и тихим, зловеще-ласковым голосом продавливал собеседников, как удав Каа бедных бандерлогов.
- Прошу также обратить внимание, что обвинение никак не отметило высокий рост жертвы, - почти пел адвокат. - Перила доходили ей до ягодиц, при таком соотношении она вполне могла перелететь через них даже от несильного толчка.
И присяжные поворачивались в его сторону – журналистка фанатично что-то строчила в своем блокноте, поглядывая то с неприязнью на Элину, то куда более благосклонно на Краснопольского.
- Уважаемый суд, с учетом переквалификации преступления подсудимого, прошу отметить, что обвинение настаивает на совершении подсудимым убийства при превышении пределов необходимой самообороны, - строгий голос Дашковой хлестал, словно плеть. – Да, уважаемые присяжные, убийство остается убийством, хоть и совершенным бесспорно без умысла, с учетом недавно открывшихся обстоятельств.
И мать семейства тяжело вздыхала, кивая прокурору.
- Превышение пределов еще надо доказать, - шипел Краснопольский, расхаживая кругами, как дикий кот, только резких взмахов хвоста не хватало. - А учитывая, как велось следствие…
Презрительный взгляд был брошен в сторону нахохлившегося, явно получившего взбучку после прошлого заседания следователя, и присяжные одарили его не менее укоризненными взглядами.
- Александр Селиванов выше и крепче своей жены. Он следит за собою, ходит в тренажерный зал, а в юности занимался борьбой. Его жена – истощенная, слабая, больная женщина, в жизни не поднимавшая ничего тяжелее пары килограммов. Даже с ножом она была намного слабее его. Зачем её было толкать с такою силой? – расписывала в красках Элина. – Тем более на шатком балконе с перилами, о которых на предыдущем заседании свидетельница… причем прошу особо отметить, свидетельница защиты, говорила, что все жители знают, как опасно на них облокачиваться и даже детям не разрешают к ним подходить.
Главврач важно покачал головой. И даже журналистка невольно покосилась на пусть и осунувшегося, но довольно крупного подсудимого.
- Разве реально думать во время стремительной драки о таких мелочах, как перила?
- Такие мелочи в жизни учитываются на автомате, потому что они привычны.
- Вряд ли ситуацию, когда любимая жена, чей разум застлал жуткий наркотический дурман, кидается на тебя с ножом, можно назвать обыденной.
- Ну, учитывая, что, по вашим словам, подсудимый денно и нощно вытаскивал из сего наркотического омута свою жену, он уже привык к таким ситуациям.
- Да как к этому вообще можно привыкнуть?
- Полно, не преувеличивайте. Друзья, родственники, и отец с матерью много раз предлагали подсудимому разойтись. Отец даже был готов помочь с жильем, чтобы сын мог оставить квартиру жене.
- Он не мог покинуть любимую женщину!
- И к чему это в итоге для неё привело?!
- Сторона защиты, сторона обвинения, вы, кажется, чрезмерно увлеклись, - спокойно заметил судья.