Элина по-прежнему была в прокурорской форме. Игнат так волновался (хотя, разумеется, он скорее бы застрелился, чем показал это), что она может передумать, поэтому сразу выехал из города, не заезжая ни домой к Дашковой, ни хотя бы поесть в кафе. По бокам от дороги простирались бесконечные поля. Мир казался бесконечным и просторным. Небо накрывало темно-голубым куполом землю.
Игнат включил своего любимого Тилля Линдеманна, но вместо привычных басов и барабанных ударов по салону поплыла печальная и красивая лирическая музыка. В этом было что-то затаенно прекрасное, когда резкая гитара рокера вместо диких рифов плачет балладами.
Элина прикрыла глаза, вслушиваясь в хриплый голос вокалиста. Музыка растекалась в хрустальном, прозрачном воздухе. Машина почти летела над дорогой. Игнат вдруг почувствовал себя удивительно счастливым. Это было так непривычно – теплое, уютное чувство, так непохожее на его привычную радость от борьбы и побед. И он почти затаил дыхание, боясь разбить это хрупкое, звенящее ощущение счастья.
***
В Москву они приехали ночью. Столица пылала огнями, оправдывая девиз всех мегаполисов: «Этот город никогда не спит». Дашкова успела отлично выспаться в мягком кресле – знатная тачка у Краснопольского, что и говорить. А вот Игнат периодически мрачно зевал и бормотал, что готов заплатить любые деньги за чашку крепкого кофе. Но потом он вдруг повеселел и неожиданно с заговорщическим видом сказал:
- А знаешь что? Думаешь, что я сейчас поведу тебя в какой-нибудь пафосный ресторан или очень модный бар. А ты будешь сидеть и взирать на всё, как Ленин на буржуазию, я угадал, товарищ прокурор?
В его глазах искрилось столько мальчишеского веселья, что Элина рассмеялась, тем более – в целом он действительно угадал. Она так и ждала, в какое пафосное место её поведут удивлять. Но Краснопольский оказался куда коварнее простого мажора. Он позвонил куда-то и потащил её какими-то переулками, там сразу стало резко темнее, и город уже не походил на витрину супермаркета. В итоге они вышли к довольно старому дому с тяжелой дверью, поднялись на третий этаж, и Игнат снова позвонил.
- Ты куда меня затащил? – шёпотом поинтересовалась Элина.
- Совхоз «Светлый путь», - не удержался от цитаты Краснопольский.
Он был настолько довольным, что его легкая радость передалась и Элине.
- Какой светлый? Не видно ж ничего, - вернула она ему фразочку из мультика.
И тут дверь распахнулась.
Парень с дредами молча кивнул Краснопольскому и Элине, мол, заходите, и, повернувшись тощей спиной к ним, куда-то побрел по извилистым коридорам. В прихожей стояла винтажная вешалка, на которой болталось несколько пиджаков и кардиганов и почему-то одна мохнатая шуба – в середине июня-то!
- Пойдем, - улыбнулся Игнат и взял её за руку.
От этой простой, почти подростковой ласки, у Элины сердце глухо застучало в груди.
Они прошли внутрь. Это был бар в квартире. Комнаты закрывались, подпирались стульями, как на студенческой вписке, но всё равно все шлялись туда-сюда, сжимая в руках бокалы. В центральном зале была барная стойка, где бармены, разной степени неформальности и волосатости, мешали какие-то коктейли – явно выдумывая рецепты на ходу. То и дело кому-то поджигали напиток, и он вспыхивал ярким пламенем, пока гость стремительно пил его через трубочку под хохот друзей. У барменов взлетали в руках шейкеры и бутылки. Парочки обжимались на диванах, кто-то залез на окно и читал книгу, не обращая внимания на две играющие в разнобой гитары. Какой-то художник сидел по-турецки прямо на полу и рисовал то ли чье-то лицо, то ли всю комнату разом. Рядом девчонка на ярком цыганском платке раскидывала карты таро.
Они залпом выпили прямо у стойки по горящему коктейлю – огонь растекся по жилам. И взяв с собою еще два бокала, зашли в маленькую комнату, которую Игнат отпер своим ключом, и на изумленный взгляд Элины, хмыкнул:
- У меня везде связи, - демонстративно покрутив ключ на пальце.
Возле двери стоял старый диван, к нему прислонилась расстроенная гитара, стеллажи были заставлены разномастными книгами и горела лампа под сафьяновым зелёным абажуром. Лежали настолки, старинные чемоданы, птичьи клетки. В углу примостилось пианино, потрепанное, но сохранившие остатки былой красоты, на стенах висели черно-белые портреты. Где-то вдалеке стучали барабаны и раздавались взрывы смеха.