- Они так на меня смотрят, - наконец, не выдержала она.
- Они просто поражены, - усмехнулся Краснопольский.
- Чем? – невольно хмыкнула Дашкова, она знала, что хотя и была очень даже симпатичной, всё-таки конкуренцию блестящим красавицам не составит, даже и рассчитывать нечего.
Но Игнат покачал головой, когда она это высказала.
- Дело не в этом. Сногсшибательных красавиц и секси-моделей тут пруд пруди, а вот изысканности им не хватает – кишка тонка, уж прости мой французский, - и он прищурился, проницательным взглядом словно раздевая, сканируя и оценивая всех присутствующих. – Они так и останутся выскочками, озабоченными тем: достаточно ли дорогие на них украшения или из последней ли коллекции платье. Сними ты с них всё это и ничего не останется: ни интеллигентности, ни утонченности. Они так стараются показаться истинными леди… А ты что скажешь на это, а, потомок рабоче-крестьянского класса? – и он вопросительно улыбнулся Элине.
Она засмеялась и только пожала плечами.
Элина, конечно, бывала в Большом – она вообще обожала театр. Но ни разу ей не приходилось сидеть на таких восхитительных местах. Зал сиял и переливался. Женщины в самых немыслимых платьях красовались перед мужчинами, но в большей степени друг перед другом так, словно это на них пришли все посмотреть. Элине стало смешно – ей вдруг вспомнилось:
«Всё хлопает. Онегин входит,
Идет меж кресел по ногам,
Двойной лорнет скосясь наводит
На ложи незнакомых дам».
Прошло почти пара столетий, а люди всё прежние. Она не удержала и сказала про это Игнату – он усмехнулся. И поддразнил:
- В следующий раз наденем драные джинсы и пойдем на галерку. И в буфет ни в коем случае не пойдем, в макдональсе потом пожрем, - и рассмеялся, поцеловав её в голое плечо.
У Элины от этого загорелись щеки: ей было и хорошо, и очень неловко. А какая-то дама, глядя на такое неприличие, так сильно закатила глаза, что стала похожа на маньяка из фильма ужасов – Элина бы на её месте воздержалась впредь от столь экспрессивной мимики, а то люди шарахаться начнут.
Но едва зазвучали первые ноты оперы Пуччини и густая музыка полилась, омывая волнами зал – и Элина обо всё забыла. Словно в первый раз она следила за историей любви Тоски и Каварадосси. Очаровательная, искренняя и ревнивая Тоска то радовалась, то сомневалась, то страдала.
Но вот появился коварный, как сам диавольский змей, барон Скарпиа. Его роль исполнял актер, ненамного уступающий по привлекательности главному герою, и Скарпиа скользил по стене, как тот змей, улыбаясь своим мыслям. Подчиняясь взмаху его руки замер оркестр, замер зал… И тишину взрезал мощный, обманчиво медленный голос, воспевающий злодейские замыслы и преступную страсть. Скарпиа стоял в церкви и изливал темноту своей души под величественные звуки хора, поющего хвалу древнего гимна. Va, Tosca! Nel tuo cuore s'annida Scarpia!..
Потом еще будет нежная, полная отчаяния ария самой Тоски, задыхающейся от безысходности. И, наконец, несказанно прекрасный и трогательный романс Каварадосси перед казнью «E lucevan le stelle». К этому моменту Элина уже чувствовала, как сердце замирает на каждом выдохе артиста… нет, не артиста, конечно, а художника и революционера, что кричал в лицо палачам: «Свершится возмездие правое!». Элина невольно стиснула руку Игната, чувствуя, как по лицу бегут слезы, впитываясь в пудру.
Каварадосси допел, зал взорвался аплодисментами. Элина потихоньку вытерла слезы, её вдруг захлестнуло смущение, и она не могла посмотреть на Краснопольского – боялась увидеть на его лице насмешку. Но он лишь молча протянул ей платок.
Когда они выходили, какая-то девица надувала губы и фоткалась в холле у зеркала, а Элина сжимала в руках платок – в её голове еще звучала божественная музыка.