— Как вы будете платить? Наличными? Чеком? Кредиткой?
— Наличными, — ответил я.
Она расстегнула две пуговицы моей рубашки, слегка раздвинув полы, затем нагнулась, чтобы поцеловать мне сосок. Она была выше меня по меньшей мере на голову. От нее исходил сильный запах духов. Она стояла совсем рядом, и я заметил, что костюм у нее не шелковый. У нее были острые черты лица: нос, подбородок, уши резко выступали, напоминая собачью морду. Затем Джоанна скрылась в ванной. Десять минут спустя она сидела передо мной, положив ногу на ногу, а я, стоя на коленях, лизал ее ступню, не переставая мусолить свой член. Джоанна мелкими глотками пила шампанское, как будто это был бренди, а затем, когда я все-таки кончил, легонько оттолкнула меня носком, прошептав:
— Мазохист.
Мазохист.
Тариф был триста долларов в час, но, по негласному правилу, эякуляция означала конец сеанса. Тридцать минут! «Позвони мне», — сказала она улыбнувшись и вышла из номера. Мысль о том, что я воспользовался деньгами Кейко Катаоки, чтобы снять себе шлюху, расстроила меня. Кейко Катаока стала для меня чем-то вроде психоаналитика и в то же время медиума. Она знала все, она видела меня насквозь. Я боялся, что она оставит меня, вот здесь, в этом номере, голого. Она видела, как я высыпаю эту дорожку кокаина, она видела все, и я заметил презрение в ее глазах. «Ты знаешь, что ты заслуживаешь наказания? Выбери его сам. Подумай о таком, которое доставило бы мне удовольствие и которое ты сам бы привел в исполнение. Ты ведь человек, не лишенный воображения, не так ли? Ты, должно быть, еще способен на это». Это не было галлюцинацией, я ясно слышал ее голос. Это были слова, которые мне до смерти хотелось услышать, и я отчетливо различал их. Мне казалось, что я уже читал об этом феномене, где-то в курсе кибернетики.
Ты ведь еще способен на это, не так ли?
Ты ведь еще способен на это, не так ли?
Ты ведь еще способен на это, не так ли?
Ты ведь еще способен на это, не так ли?
Ты ведь еще способен на это, не так ли?
Ты ведь еще способен на это, не так ли?
Ты ведь еще способен на это, не так ли?
Ты ведь еще способен на это. не так ли?
Я слышал, как ее голос повторяет это с назойливостью телефонного звонка. Кейко Катаока обладала способностью обращать в ничто своих собеседников. «Я поняла, какой образ себя самого ты хотел бы запечатлеть, — говорила она. — И что ни говори, с абсолютной ли точки зрения или с относительной, образ этот довольно мелкий, и ты сам это понимаешь. Ты никогда, со дня своего рождения, не предпринял ни малейшего усилия, чтобы стать лучше, и именно этого ты стыдишься. Твое лицо покрыто стыдом, ты уродлив. Ты боишься. Ты всегда боялся, боялся попытаться стать лучше. Ты всегда обращался в бегство, прежде чем всего лишь сделать попытку. Ты дышишь стыдом, и именно поэтому ты никогда не получишь удовлетворения. Ты даже забыл, что существует такое слово, как „бороться“. Сейчас дело уже не в деньгах, не в общественном положении и не в почестях — ты должен придумать, как наказать себя. Должен отыскать это в самом себе. Тебе нравятся эти картинки китайских пыток, у тебя их довольно много, не так ли? Например, та, с одним несчастным из Секретного общества „Живадан“, которого четвертовали во время репрессий после бунта Боксеров. Настало время разбить твои самые безумные мечты и разорвать все эти фотографии, на которые ты любуешься. Твой образ, который ты сам себе выбрал, должен наполнить конкретным содержанием твое наказание, которое ты сам приведешь в исполнение; естественно, совсем не обязательно себя четвертовать, но знай тем не менее, что это наказание станет единственным и последним способом, который может помочь тебе узнать, кто ты есть на самом деле. Попытайся хоть ненамного повысить тот уровень, на котором ты застрял. Я не требую от тебя невозможного, лишь одно небольшое усилие… Ты ведь еще способен на это, не так ли?»
Я с силой втянул дорожку кокаина и принялся лизать собственную сперму, протекшую на ковер. В глазах у меня стояли слезы.
Я лизал.
— Да ты кто вообще-то? — спросил Ган. У него был странный акцент. Я слышал голоса других людей, разговаривавших рядом с ним.
— Кейко Катаока дала мне этот номер, я хотел бы встретиться с вами, по поводу господина Ямамото, — я с трудом ворочал языком, несмотря на порядочную дозу кокаина. — Меня зовут Мияси-та. Мы не знакомы.
— Ямамото? Но я не знаю никакого Ямамото, и как вы еще сказали? Кейко Катаока?.. Если речь идет о той немного чокнутой девице, которая все время была с ним, то, наверное, это Язаки, не Ямамото, а Язаки, или я ошибаюсь?
— Я не знаю его настоящего имени, как не знаком и с некой Рейко, о которой я тоже хотел бы, чтобы вы мне рассказали.
— Рейко? Послушайте, у меня в офисе сейчас как раз один режиссер, который с ней работал! Нет никаких сомнений! Речь идет именно о Язаки. Проблема лишь в том, что я ему пообещал ни с кем о нем не говорить. Ты журналист?
— Нет, я не журналист, — ответил я и вкратце обрисовал ему ситуацию. Мне становилось все труднее выговаривать слова, пришлось даже прервать разговор, чтобы пойти выпить три стакана воды.
— Я не знаю, что с ним теперь. Он странный тип. Да что с тобой, нанюхался, что ли? Зайди ко мне завтра, часа в два. Это шестьсот восемьдесят девятый сектор на Седьмой.
Я записал адрес. Рука у меня дрожала, выводя какие-то неразборчивые каракули. «Вас что-то встревожило, напугало?» — спросил бы психиатр, изучив мой почерк. Чего же я так боялся? Я никак не мог понять.
Офис Гана находился на четвертом этаже красного кирпичного здания. Место было просторное, в отделке чувствовался вкус, как и в подборе мебели, большей частью старинной. Девушка в приемной оторвалась от своего компьютера, чтобы проводить меня в дальнюю комнату, и открыла передо мной дверь.
Ган сидел на своем рабочем столе. Он носил бороду, а когда поднялся мне навстречу, чтобы поприветствовать меня, я подумал, что он собьет меня с ног, настолько он был громадный. Холодильная камера.
— Привет. Можешь звать меня Ган. Да-да, никаких проблем, давай располагайся.
Я сел в кресло, стоявшее возле окна. Оно было очень удобное, с широкими подлокотниками. Ночью я не сомкнул глаз. Ранним утром я вышел, пошатываясь, на улицу в поисках аптеки, работающей круглосуточно, чтобы раздобыть снотворного. Две таблетки должны были свалить меня замертво, но мне пришлось проглотить целую дюжину, чтобы уснуть. Я не слышал первого утреннего звонка. Все тело у меня затекло и было тяжелое, как камень. Какие бы я ни подбирал доводы, чтобы встать, все они вызывали у меня лишь жгучее чувство ненависти. И ненависть эта была оправданной. Я прекрасно понимал, как наркотик может поглотить личность человека. Я, должно быть, истребил половину того порошка, который мне дал этот человек. Я с тревогой подумал о том, что со мной будет, когда оприходую остальное. Я чувствовал себя в полной растерянности. Мне так никогда бы и не удалось подняться, если бы я не представил себе лицо Кейко Катаоки, телефон мог бы звонить хоть три часа подряд.
— Ты просил меня позвонить, Миясита, помнишь? 'Гак значит, ты виделся вчера с Язаки? В Бауэри? И он по-прежнему был переодет бомжом?
— Да, — подтвердил я, и Ган расхохотался своим громовым смехом.
— Ты знаешь, последний раз, когда я его видел, он сказал мне: «Теперь я собираюсь написать роман о жизненных невзгодах бомжа». Зато мне теперь приходится выкладывать заправиле в Бауэри сотню в неделю, чтобы он обеспечивал его безопасность! Ты это хотел знать?
Затем Ган объяснил мне, что он снимает фильмы.
— Я продюсер. Язаки я знаю уже целую вечность. Я знал его еще до всех этих Кейко и Рейко. Мы вместе сделали один фильм. Как же он назывался-то? На японском это должно было быть что-то вроде «Загул с приятелями»…
— «Плохие парни»?
— Да, может быть, да это не важно. Прошло уже лет двадцать. Черт, как мы тогда вместе отрывались! Чего только не творили! Пропадали в стриптиз-барах, ночных клубах. А когда оба оказывались на мели, скидывались, чтобы снять одну девчонку на двоих. Да, по концертам ходили… В общем, ты понимаешь.
— Я хотел бы, чтобы вы рассказали мне про Рейко.
— Слушай, скажи мне, отчего тебя так интересует жизнь других. Это что, правда так интересно?
— Меня попросила Кейко Катаока.
— Кейко? Хм! Она всегда была немного странная. Все, что она делает, всегда очень странно. В то время когда Язаки причаливал в Нью-Йорк, он всегда появлялся с какой-нибудь девицей. Но никогда с одной и той же. То это была Нобуко. то Мика, то Язуко, то Каори, всех уж и не помню, вечно какие-то тощие кошки. Такие девицы нагоняют на меня тоску! Честно говоря, у меня никогда не возникало желания трахнуть японку. Меня интересуют крупные женщины, с формами… в общем, чем больше, тем лучше. Сам я метр девяносто пять, и мне нравится, чтобы женщина была еще выше меня. Так что, сам понимаешь, с японками особо не разбежишься, слишком мелкие. Самый кайф, если бы можно было найти, скажем, метра два с половиной, вот это да! Но таких просто не существует, поэтому я до сих пор один. Я не голубой. Можешь мне поверить. У Язаки не слишком хорошо было с английским, да и был он всегда каким-то робким, из тех, что не могут даже снять себе девицу в ночном клубе. И он привозил их из Японии. Вечно какие-то маленькие и скромненькие, как исполнительные секретарши. А потом, раньше мы любили побаловаться наркотой. Сейчас я это бросил, но тогда мы оба это обожали. В тот раз, когда он появился с Кейко Катаокой, он накачался как сумасшедший. А ночью, когда ему не удавалось заснуть, когда он сходил с ума от страха, он звонил мне. Прямо посреди ночи! «Ни в коем случае не ложись на живот. Ложись на спину. Под голову — подушку. Дыши медленно» — вот что я ему тогда говорил. Он приезжал в Нью-Йорк с Кейко Катаокой трижды. Я доставал им ЛСД и другие наркотики в немыслимых количествах. И делал это не ради денег, нет конечно. Мне нравился этот парень. Вот и все. Он был для меня как друг детства, пусть даже он и вел себя как последний чертов эгоист, но в каком-то смысле он был гением. Понимаешь, у него были свои достоинства. О черт! Как нам с ним было здорово вдвоем… Ну, и? Ты это хотел услышать? Скажи точнее, чего она хочет, эта Кейко Катаока?