Тут уже рассмеялись оба.
Ксаврас протянул руку.
— Борис. То есть, Антон.
Смит пожал протянутую руку.
— Очень приятно. Что, ожог каким-нибудь боевым газом? — спросил он, указывая подбородком на красную кожу ладоней полковника.
— Это? Нет, это у меня с детства.
У Смита не осталось ни грамма энергии, Выжрын выкачал ее буквально за пару минут; у Айена не было сил злиться на него, проявлять презрение и сопротивляться этим скупым, свежим улыбкам с поморщенного слишком многими ветрами, слишком большим количеством солнца и неизбежных выборов лица. Хватило нескольких слов, нескольких жестов — и желание сопротивляться оставило американца. Он вспомнил диагноз блаженной памяти Шмиги. Свечка. Ее пламя сейчас колебалось в ритм дыхания Ксавраса.
С огромным трудом, но он отвел взгляд от полковника.
— Все-таки, я никак не пойму, — сказал он. — Ну как же он мог быть русским шпионом? Как долго он с вами ходил?
— Почти что с самого начала. Мои люди вытащили его из тюряги во время какой-то политической акции.
— Так что же произошло? Почему сейчас, вот так неожиданно... Нет, это глупо. Ведь он, передавая им координаты для налета, приговаривал к смерти и самого себя, у него не было никаких гарантий, что какой-нибудь осколок не попадет и в него самого. Вед это же лотерея; должно быть, он был самоубийцей.
— Что ж, самоубийцей он был, тут сомневаться нечего. Даже если бы он сегодня меня и убил. Хорошо, даже если и так. Что тогда? Он же прекрасно понимал, что и сам тут же ляжет трупом. У него не было никаких шансов. И тем не менее... Ты пришел вместе с ним. Что он говорил?
— Ничего.
— Не ожидай, будто все поймешь. В настоящей жизни все не так, как в шпионских романах; это, скорее, похоже на игру в кости, чем в шахматы.
— А кто это был, в глухой шапочке? Еврей, или как-то так.
Ксаврас глянул на Смита с каким-то любопытством.
— А Варда вам не рассказывал?
— Абсолютно ничего.
— Ладно. — Выжрын кивнул собственным мыслям. — Тогда полагаюсь на твою честь, что и ты не станешь болтать.
Смит покрылся мурашками. Его честь. Нечто неправдоподобное. Этот человек — все-таки взрослый и понимающий значение высказанных слов — с абсолютной серьезностью ссылается на его честь. Похоже на то, что он и вправду все воспринимает серьезно. Честь чужого человека. Блин, не верится. Ну ладно, вспомни-ка о его договоре с Сетью. Вспомни: четверть миллиарда. Здесь тебе ЕВЗ, тут юристов нет. Придется переставить стрелку собственных мыслей.
— Если с этим связан какой-нибудь страшный секрет, то лучше уж не говори, — буркнул Айен, чувствуя, что валяет дурака; в нем опять начало нарастать раздражение.
Какое-то время Выжрын потратил на раздумья.
— По правде, это уже и не имеет особого значения. — Он стряхнул пепел. — Видишь ли, после тех трех бомб большой большевистской, как вы ее называете, с людьми случились различные странные вещи. Родилось множество уродов — ни тебе человек, ни тебе зверушка; впрочем, ты и сам наверняка это прекрасно знаешь, сюда приезжали со всего света снимать кино и фотографировать. Русским это было на руку, ведь это все были жертвы агрессии капиталистического Запада.
— И этот Еврей... его лицо...
— Вот именно. Но иногда это пробивает и в черепушку.
— Не понял?
Ксаврас сделал странный жест пальцами на уровне виска.
— Ну, это значит, что в головке шарики за ролики... Но случается по-разному. У тех, кто сбежал в Силезию, самым знаменитым наверняка стал Загрутны. Не верю, чтобы ты ничего не слыхал. Ну, это тот, что лечит взглядом. Сейчас он сделался мультимиллионером, разве нет?
Смит вытаращил глаза.
— Смеешься...!
— Ты понимаешь, у Еврея это кое-что другое. У него случаются такие проблески. Он видит... то, что только произойдет.
— Ясновидящий.
— Можно сказать и так.
— Не верю.
— И хорошо. И прекрасно.
— Боже мой, Антон, ведь все это только суеверия. Раз такой тип не похож на человека, так всякий уже сразу начинает воображать, будто это демон или что-то в таком роде. Но ведь это всего лишь радиационные мутации, никаких чудес в этом нет. Загрутны просто шарлатан, он зарабатывает деньги своим уродством, потому что и вправду выглядит чудовищно с этими своими псевдорогами, но во всем остальном, это самый обыкновенный человек. И ваш Еврей тебя дурит, не позволяй себя обманывать!
— Ты посмотри-ка! А ведь можно было поклясться, что там, над ямой, в твоих глазах была ненависть; было видно, что ты меня ненавидишь. Айен, милый — ненавидишь!
Он шипел, пел, шептал, выдыхал это слово: "Ненавидишь!"