Тряпье? Да нет, тут что-то есть.Согласье и противоречьес режимом. Кое-кто и честь,небось, спешил отдать при встрече.
Да кажется, что где-то вскользьо нем Катулл… Или Гораций.Нигде – я пролистал насквозь.…В штаб одиночеств, изоляций
квартира превратилась. В тироптический – но без мишеней.И, натурально, сшит мундир —не сковывающий движений.
Широк, лишь обшлага тесны.И, как сплетенным в кущах райскихповязкам, – нет ему цены,в отличие от генеральских.
Путеводитель
Рим. Рим, это там,где я только и знал, что сигарыкурил и приличных дамприглашал в синема и бары,а в субботу ходил на футбол,где был выверен пас до йоты,и на статуе Данте «гол»тушью выведено – подпись: «Гёте».
А Афины… Афины – гдея женился по перепискеи, мечтая в зной о воде,пил на свадьбе паленый виски,там я тоже ходил на матчи прекрасный увидел дриблинг,и на лбу у Гомера мячкрасовался – и подпись: «Киплинг».
А еще Иерусалим – то,где я мощь потерял и оснастку,день и ночь проводя в шапитои купая в шампанском гимнастку.Был конечно и там стадион —хоть афинских и римских поплоше:на стене я прочел: «Чемпион —„Спартачок“». Подпись: «Тот самый Моше».
«Мы жили (когда были живы)…»
Мы жили (когда были живы)по норочкам, по адресам —и все они были фальшивы.Я сам сколько раз отрясалих прах с себя взмахами Шивы.
Не в том, что на Розы и Карлапрописка – а в затхлости нор.Будь улица хоть Греты Гарбо,окно выходило во двор.И сумрак. И залежи скарба.
Но вот наконец из-под стрессаушли на простор и пустырь.«Здесь место есть всем, куда деться», —невнятно сказал поводырь.А мы услыхали Одесса.
«Здесь служится месса то степью,то морем, то пылкой листвой,и солнце сгоняет на спевкукак колокол, не как конвой —с лучом сквозь витраж, а не с плетью.
Здесь россыпи суток и денегметет по проспекту небескрыло херувима, как веник,и их принимает на весбезадресный царь и священник»…Да, да, но неужто вы брата,Мясницкая, Вашингтон сквер,послать как персону нон гратарешитесь в беспамятство сфер?
…Разъезжая, угол Марата.
«Двадцать затертое. Двадцать пьяное. Двадцать пустое…»
Двадцать затертое. Двадцать пьяное. Двадцать пустое…Наша неделя, события, наш календарь.И, наконец, указанье на место в истории:вот ты какой, так сказать, непомазанный царь.
Шелковых дней нежно гонимое стадо,перебиравших губой и копытцем траву, —уж и ему мое сердце сухое не радо:есть трое суток – хочу не хочу, проживу.
Как так случается, вслух объяснить и не пробуй.Речь, барабанная дробь, поперхнись говоря!Вспомни, что ты под иконой стоишь чернобровой,под золотистой – сомкнувшего губы царя.
Великолепием правд венценосные строкиглаз ослепляют, а сноски приписанных кривд —рюшки, виньетки. Пока не наступят их сроки,знать не дано про которые, вытерся шрифт.
Что же ты бухаешь, автоответчик, по темени,голос империи на соскочившем реле!О, языки, что ж вы выцвели целыми семьями,как жемчуга эмигрантов в плавильном котле!
Нет словаря для того, что на дне и за краем.Лишь словохарканье, регот лакейский и рев.Рай это рай, а не то, как в него мы играем.Тяжестью царской гнетет он, оставшись без слов.
Песенка
Утром в октябре-ноябремир не столько наг, сколько мокр —так же как на брачном одреРим не столько нагл, сколько мертв.
Там, где стык веществ и культур,то, что пережил ржавый листи его не сбросивший дуб,гипсу статуй ведомо лишь.
Сад Боргезе нес это грузвсякий раз, как я выбиралвлажный, мимо Медичи, курс:бар – пустой собор – Телеграф,
ярусами запертых дач,сенью ботанических рощ,окуная выцветший плащв уличную мелкую дрожь.
Жизни смысл – не знать, не делитьдождь и то, на что он идет.Жить и есть – подошвой скоблитьпарков мытый гравий и дерн.
«Облака как деревья, а небо само как дрова…»
Облака как деревья, а небо само как дрова.Речь идет о поверхностной химии, дорогая:перескок электронов и прочие все дважды два.Не угодно ли жить, Божьих замыслов не ругая?