Веку то, веку се, веку Богом отпущенный век —и в архив! Как альбом, как досье, как кассету – на полку.Потому что в раскопках искать его после – без толку:он был цель, то есть будущее и разбег,просто множил число человекна число километров и ставил под оперный снег,засыпающий действие, как новогоднюю елку.Сам уют – симуляция ласк и индустрия нег —для культуры не слой. Обернем мокрой тряпкой метелкуи протрем на прощанье светелку.И загоним под плинтус просроченный чеки иголку —ту, которой нам Хронос навел на запястье наколку,ставя нас на ночлег.
«Утренние пустые ангары…»
Утренние пустые ангары,сумрака взвесь, холодка и росы,необъяснимо наводят чарына настенные и ручные часы:спичкой ли чиркать, жать ли на кнопкуподсветки, все циферблаты – бельмо,как если бы время ночное в подсобкупод голую лампочку удалено.
Ради такого, как мы, отребьяночью разыгрывая эмансипе,время от времени и на времявремя свидетельствует о себе:голосовые разомкнуты связки,стянуто судорогой лицотех, кто придуманное не для огласкив трансе выкрикивает словцо —
«время»! Вранья подъяремное лоно,как племя – пламени, как темя – тьмы.Взвесь ничего, вещество вне закона,вакуум, наши взрывающий лбы.Шарм и наркоз и косметика краха.Бремя бессонницы – но не кошмар.Фабрика страха, пакгаузы страха,страха сырого гулкий ангар.
Вождю как таковому
I
Ну ты и тип же, ну и гусь!Вития, лидер из фанеры.Тогда как есть – я не смеюсь —герой! Ну, скажем, был – до эрытех, выдает кого язык,свисающий, как у легавой,когда добычи не настигнюх, увязавшийся за славой.
Так что кончай, мужик. В словарьсперва залезь, вот этажерка.Найди «герой», к нему нашарькак однокоренное – «жертва»и пальцы веером не строй:сверхчеловеком – слишком крутобыть, оставаясь жить. Герой —и тот кончает в виде трупа.
II
Уж ты не баск ли, не чечен,а? – из себя крутого корча;ариец – но как если б в генарийскости пробралась порча.Я не смеюсь, герой не блажь,кто-кто, а я-то за героя.Ты рекрут зренья, кадр, типаж,в эпоху, где лишь то и Троя,
что снято. И состав твой хил,минутная звезда экрана.Крут – царь Давид бывал. Ахиллбыл крут. И маленькая Жанна.Герой под градом ядр – ядросам. И, полет кончая круто,крушит не образ, а нутро.Себе. И миру. Вот минута!
«Цезий, ванадий – как ты, наш брат-металл…»
Цезий, ванадий – как ты, наш брат-металл,едущий в Венгрию из заполярных зон?Как ты брат-бог, брат-герой наш – кадмий, тантал?Август, сентябрь – как ты, наш брат-сезон?
Как ты, кузен наших блатных судеб,тетки-природы дальняя кровь, племяшредких земель и полнозвездных неб,пестрый ландшафт? Как ты, спектральный наш?
Ты, ультрасиний, ты, инфракрасный, как?Мы же родня, а вся заодно родня.Даром что вы наждак, а на мне пиджак —если родня, как же вы без меня?
Я не любви прошу – хороша любовьсвекра к заре! Но прахом идут миры,если принять, что не родственница моя кровьбратьев азота, стронция. Солнца-сестры.
«Последним блюдом подают пирожное…»
Последним блюдом подают пирожноездесь на поминках, полагая, что оно,как лак, покроет натюрморт, поскольку прошлоеусопших не блестяще. Но
евреям умирать в Германии,хоть и привычно, а совсем несладко. Имв общественном внимании род маниимерещится. Увы, пекарен горек дым,
кондитерски дурманящий купечество,чей нос торчит крючком и в обрамленье астр,на их пути в небесное отечество,где Нибелунг и Зиг и Фриц и Зороастр.
«Не следует убеждать. В особенности, меня…»
Не следует убеждать. В особенности, меня.А вообще-то всех, все мы родные братья.Ну еще пьянь и бомжа пусть попилит семья —больно они… А прочих – бессмысленное занятье.
Пьянь и бомжи бесстыжи: грязь напоказ и вонь.Попрошайки, зверье. Тут паденье наглядно.Прочие же в порядке. Тебя не глупей. Не троньпрочих: знают, как жить. А нет – прижились и ладно.
В особенности, меня. Что на что мне менять?О милосердье скулеж – на подготовку к сиянью?А прочие как? К примеру, умершие. Скажем, мать.И сам я – стать не сумевший даже бомжом и пьянью.