Маме очень не нравилась эта дружба. Я приходила домой заполночь. Конечно, деревня 60-х годов прошлого столетия не представляла угрозы для жизни, но для нравственного статуса была реальной угрозой.
- Мама! – пыталась я защититься от маминых упрёков, - разве я стала хуже учиться? Разве кто-то обо мне плохо говорит? В конце концов, мы с Наташкой занимаемся математикой! Разве ты не видишь, как она подтянулась в учёбе?!
Последнее утверждение действительно имело место и было довольно сильным аргументом, школа поощряла оказание помощи слабым ученикам усилиями сильных, а мама была ещё той учительницей, и не могла себе позволить в школе говорить одно, а дома – другое. Ей пришлось согласиться со мной, так что Наташка своим явлением научила меня защищать свои права на свободу и умению выходить из-под влияния даже таких авторитетов, как моя маман.
Ой, и чему она меня только не научила! Однажды зимой, прихватив из дома тулуп, она потащила меня на «зады» (так мы называли дорогу, шедшую за дворами, это была дорога для хозяйственных нужд всего порядка деревенской улицы), затащила меня на омёт соломы и приказала лежать тихо, глядя сквозь морозное пространство на звёздное небо.
- Зачем мы сюда пришли? – спрашиваю.
- Тихо ты! – цыкнула она на меня, - сейчас начнётся!
Я подумала: «Звездопад? Так не время, это в августе… Может, НЛО? Так у них нет расписания…» А дальше я не успела поразмышлять. К омёту с такой же шубой подошли два человека: солдатик, в деревне проживали несколько представителей вооружённых сил, помогали колхозу монтировать оборудование на ферме, раньше это было обычной практикой, так вот подошёл кто-то в шинели, значит, солдатик, и бухгалтер колхозный, молоденькая женщина, приехавшая в село по распределению после окончания вуза. Они залезли внутрь омёта, оттуда доносились какие-то странные звуки и ласковые слова. Я ничего не понимала, но сердце мёрло. Мне казалось, что я становлюсь свидетелем чего-то, о чём знать не имею права… А Наташка шпыняла меня в бок и делала какие-то знаки руками и мимикой лица. Когда они ушли, я её спросила:
- А что они там делали?
- Наверное, ребёнка… - наигранно потупившись, сказала Наташка.
- Ребёнка? Ты хочешь сказать, что они занимались сексом?
- Каким сексом? – Вот так я первый раз узнала, что в России секса не было. Раз Наташка о нём ничего не знала. Пришлось прочитать ей лекцию о том, что то, что она называет матерным словом, в книжках называют сексом. Что дети получаются как раз в результате занятий сексом.
- Фу…, сексом заниматься… как-то неинтересно… Знаешь, еб…ся лучше, е…ся хочется, а заниматься сексом – это только для научного эксперимента, а е…ся – для удовольствия.
Я не стала с ней спорить. Потому что такое оспаривать мог только тот, кто делал опыты подобного рода, у меня же совсем никакой практики на этот счёт не было. Кроме поцелуя Ченчика, того самого, Наташкиного «милого», а та волна чего-то неведанного, которая поднялась от колен до самого языка, прильнувшего к ченчикову языку, действительно вызвало какое-то странное желание, это, наверное, и было тем, что Наташка определила, как «хочется е…ться».
- Хорошо, они-то сюда за этим приходили, а мы-то зачем?
- Мне Ленка (старшая сестра Наташки) рассказала, что этот омёт как раз для этого-то и используется, я решила проверить.
- Я себя неловко чувствую, - говорю.
- Да, брось! Теперь и мы знаем, куда идти, если понадобится…
- Ты что, думаешь, что тебе понадобится?!
- Не знаю… - пожала она плечами, - а ты что, точно знаешь, что случится завтра?
- Да. С утра мы будем в школе, а потом…
- А если ты застыла сейчас, и к утру температура подымется?
- Не каркай! – остановила я её, и не только потому что я вовсе не застыла, в соломе и на шубе, как в термосе сохраняется собственное тепло, а ещё и потому, что к омёту приближались ещё двое человек.