Мы притихли и подсматривали через соломенную кучку: это была наша учительница по физике. Разведёнка. Приехала к нам из соседнего села. С маленькой дочкой. Женщина умная и красивая. Но одинокая… Он шла, держась за локоть тоже какого-то солдатика. В клубе едва закончились танцы… Вспоминая этот эпизод в более поздние времена, я хихикала, мол, та, которая на весь мир заявила, что в СССР секса нет, просто никогда не дежурила на омётах деревенских…
Явление учительницы, которая достала Наташку своими требованиями, так её раззадорило, что она решила провести некую акцию, как сказали бы теперь. Мы зашли к ней домой, набрали углей из голландки, и направились к дому, где снимала комнату эта учительница. Мне предстояло стоять на стрёме, а она пошла к воротам писать письмо учительнице, так нелепо попавшейся на глаза учениц в самый непотребный момент. Я пыталась её остановить, но она меня спросила: «Ей можно меня позорить перед всеми, а мне её – нельзя? Да? И потом: одно дело плохо понимать, что написано в учебнике, а она толком объяснить не может, и другое дело: на самом деле позорно себя вести.» (В те времена да ещё по деревенским меркам подобное поведение действительно считалось позорным. Пить самогонку было не позорно, а отправлять естественные потребности без особого на то позволения от государства, то есть печати в паспорте – это уж было крайне неприлично, если, конечно, про это кто-то узнавал…) Аргумент был серьёзный. Я перестала её удерживать. Что она там написала, я до сих пор не знаю, но учительница эта на следующий день подала заявление об уходе и мы на целый месяц остались без учителя по физике.
Наташка вообще школу не любила. Да и за что ей особо было её любить? Учителя относились к ней с некоторой брезгливостью. Дочка матери-одиночки, с какой-то неправильной физической структурой, с походкой слона, с вечно немытыми волосами, в заношненной одежде с сестринского плеча, с грубым трубным голосом, да ещё от неё всегда слегка попахивало фермой, где работала её мать, временами напивавшаяся, отчего на работу вместо неё приходилось выходить Наташке, а на ферме только одни духи, которым Наташка дала название «Футы»… Успевала Наташка едва-едва, хотя была далеко неглупой, просто много времени у неё уходило на хозяйство дома и на ферме, да на «улицу», присмотра-то со стороны матери не наблюдалось. Но, я учила уроки, находясь по близости, волей-неволей стала с ней беседовать на темы изучаемых предметов, и ей стало интересно. И в истории покопаться, и литературу почитать, даже в библиотеку колхозную вместе со мной стала захаживать да и книжечки по моему совету брать для прочтения, математикой сама меня просила позаниматься с ней, в общем, к концу года выровнилась к удивлению учителей. Может быть ещё и потому она ко мне прислушивалась, что был у неё повод зауважать меня, несмотря на мой скудный жизненный опыт. И факт проявления моей воли в её присутствии заставил её относиться и к учёбе так же, как и я, а я относилась к ней серьёзно, несмотря на её подтрунивания. А вот матерь её удивить было ничем невозможно, ей как-то всё равно было. Она тупо ходила на ферму, там тупо ухаживала за молодняком, после работы тупо напивалась, часто тупо засыпала прямо на рабочем месте на куче соломы.. Именно на её рабочем месте я получила ещё один незабываемый урок от жизни, который и стал определяющим в отношении Наташки ко мне.
Случилось это восьмого марта. В праздники взрослый народ начинает пить уже с утра, так что к вечеру на ферму пришлось идти Наташке. Были у работников фермы и ночные дежурства. В те времена, когда коровы телились. Чтобы не упустить появление очередного телёночка, вовремя оказать помощь корове, и телёнка надо было вовремя убирать из-под неё, а то задавить может. Иногда такие ночные дежурства были спокойны, а иногда по нескольку коров телилось, тут уж не до сна. Эта ночь не обещала быть тревожной. Я согласилась поддержать Наташку и провести эту ночь с ней на ферме.
Жданка не должна была телиться, но у неё началось… Мы помогали ей как могли часа три. Но Жданка была молодая, это был её первый отёл, и что-то у неё не получалось. В конце концов она так обессилила, что упала на бок и замерла… В глазах у неё остановилась жуткая тоска. Стало ясно: сдохнет, если не помочь. Я поняла, что нам не справиться, Наташка побежала за матерью, а я за ветеринаром. Разговаривать с ними было бессмысленно, так как они были в состоянии полной прострации. Было уже часов пять утра, помощи ждать было не от кого, дождаться других взрослых? Может, кто-нибудь придёт на работу вовремя? Это после праздника-то? Жди!
Из глаз Жданки текли слёзы. Эти слёзы стали последней каплей моей боли за издыхающую корову. Я представила, что вместе с ней сейчас издохнет и телёночек неродившийся… Наташка стояла над Жданкой растерянная и несчастная, я впервые видела ей такой. Беспомощной. Это совершенно не её состояние было. Мне как-то захотелось её защитить по-дружески, поддержать… Что-то надо сделать немедленно! И тогда я решительно сняла пальто, засучила рукава, взяла верёвку, висящую на стене помещения, где Жданка пыталась разрешиться, сделала петлю на верёвке, потом встала на колени перед окровавленным причинным местом Жданки, засунула обе руки в её утробу, Жданка даже не дёрнулась… Нащупала голову и передние ножки телёнка, накинула петлю на них, велела Наташке тянуть за другой край верёвки по моей команде, а сама обеими руками помогала телёнку вылезти из материнской пещеры. Телёнок родился живой. Наташка унесла его в тепло. А я напоила Жданку и села рядом на солому, чтобы поглаживать по лбу да по осевшему животику. И вдруг увидела свои руки. Тонкие, даже изящные, были бы серебряные в скудном свете коровника, если бы не ошмётки крови, слизи и грязи… И тут до меня дошло, что я только что сделала… Это я? Где-то в мозгу под белым веществом в серой массе отозвались все мои ассоциации, связанные с руками. …Белее белого твоя рука… …Ваши пальцы пахнут ладаном… Меня вдруг охватила какая-то неосознаваемая паника. Теперь. Когда всё прошло… Я бросилась к крану и стала отмывать руки, и толи вода была в корыте слишком холодной, толи нервы у тринадцатилетней субтильной девочки сдали, только тело моё затрясло так, что зуб на зуб не попадал. Тут вернулась Наташка, радостная, что всё так благополучно кончилось, увидела меня и оцепенела:
- Ты что так трясёшься-то? Застыла? Или испугалась? Так всё прошло! Телёнок спит… И со Жданкой вроде всё в порядке… Подожди, сейчас я тебе помогу!
Она скрылась в теплушке, а через минуту вынесла оттуда бутылочку сливовой наливки.
- Сейчас выпьешь и согреешься. Или успокоишься.
- Ты что! Я не пила никогда…
- Ты и не курила никогда. Ты и роды у коровы первый раз принимала! Да такие трудные… Всё когда-то бывает первый раз.
Наливка была сладкой, но хмельной. Так что вскорости мне мой поступок уже казался вполне естественным. Наверное, было бы неестественно, если бы я тупо наблюдала, как подыхает колхозная корова, а самое главное, теряет свою уверенность взгляд подруги, а это-то мне пережить не представлялось возможным.
Ветеринар в конце концов подошёл, выдыхая такое, что казалось, будто он пил вчера не самогонку, а эти самые духи «Футы», он принял у меня пост, что он там дальше делал, не знаю, но Жданка выжила ко всеобщей радости.
А с Наташкой нас развела, что называется, судьба. Моя семья переехала в областной центр, и мы с Наташкой встретились ещё пару раз, радовались этим встречам искренне, а вот писем не удосужились писать друг другу. Зато Наташкины уроки мне здорово пригодились, и я не раз вспоминала её добрым словом, несмотря на неоднозначность её натуры….