А еще Гаара все чаще ловил себя на мысли, что не хочет увольнять Ринен, хотя и давно пора, потому как ситуация с контролем над сатецу у Шинки выправилась, да и в целом приемный сын уже вырос настолько, что мог позаботиться о себе сам.
Но нет, не привычка к комфорту, а мягкая нежность, благодаря этой женщине окутывавшая весь этот старый дом, стала тому причиной.
Гаара знал ее историю, и держался отстраненно. Нет, он не собирался компрометировать себя как Казекаге и заводить отношения вне брака, но уже одно ощущение ее шагов по дому было приятнее, чем поскрипывание половиц от случайно ворвавшегося внутрь одинокого ветра пустыни.
Ему нравилось наблюдать за ловкими движениями ее рук, когда она шьет. Надо же! Не ирьенин по классике, и не боевая куноичи-джоунин с кеккей генкаем, хотя он у нее и был. Техника Полотна Таору Ринен была сильна почти так же, как и песок Гаары, но она не афишировала свои силы в отличие от его старшей сестры, Темари.
А Гаара ругал себя за то, что Песчаным Оком подсматривал, как женщина шьет в выделенной ей каморке, и руки ловко перебирают ткань, а через время из-под них выходит то жилет чуунина, то головной убор джоунина, а то и вовсе обметанное полотно на тюрбаны и платки.
За работой ей становилось жарко, и она распускала свои окрашенные хной, чуть вьющиеся длинные волосы. Пара серебристых прядей на висках, крошечные морщинки-лучики вокруг глаз, собиравшиеся от напряжения и усталости. Жарко от работы… и она оставалась в одной нижней рубашке из тонкого хлопка с расшитым вырезом на груди. Падающее ей на отрез через увеличительное стекло вечернее усталое солнце также предательски высвечивало очертания тела, и поначалу Гаара при этом развеивал свою наблюдательную технику. Потом перестал.
Ее тело виделось ему самым родным, но он бы никогда не притронулся к ней. Он чувствовал невероятное восхищение и покой, наблюдая, как в процессе работы поднимается и опускается от тяжелого дыхания ее грудь, напрягается спина и мышцы живота. Как иногда дергаются ее бедра и ноги, останавливая или запуская ножной привод швейной машины.
Эта женщина в работе была настолько прекрасна, что ни одна принцесса, ни одна куртизанка ни одним приватным танцем ее не переплюнет.
Потому что она не врет и не притворяется.
Таору реально там, в каждом стежке и в каждой кнопке. И ей хорошо там. Там, где ей никогда и никто больше не сделает больно. В своей профессии и в своем творчестве. И оно дает ей силы раздавать потом свою заботу усталому после дня забот Казекаге Гааре и замотавшемуся на тренировке Шинки.
А недавно Гаара застал своего воспитанника за вышивкой. Шинки вышивал знак Ветра тонкой стальной нитью так же увлеченно, как и Таору занималась своими пошивками. У Казекаге даже не было вопроса о том, кто его надоумил.
И Таору Ринен, и его братец Канкуро – очень увлеченные личности. Ну или убегающие от некоторых аспектов реальности в свои любимые профессии.
Глядя на них, Гаара часто задумывался о том, а что сейчас дает силы жить ему самому? Что заставляет вставать каждый день и нести бремя Казекаге с высоко поднятой головой?
Наверное, тоже любовь к своему делу. Забота о Суне. А в награду он получает вечерний чай и домашний хлеб, пахнущий теплом рук той, кто поверил однажды в его слова, кажущиеся даже ему тогда слабым утешением
Нет, мы не сможем собрать воедино
Своего разбитого сердца.
Как упавшее блюдо не склеить
Наше прошлое из погибших минут.
И терзает нас боль, что уже нашей стала рутиной,
И предчувствие смерти
Запрещает нам верить,
Что затянутся раны, что они заживут.
Наше прошлое брошено и блуждает на свете
Как шар розы пустыни, возвещая о нашей павшей душе.
Но… нам останется небо, солнце, песок и ветер
Как бы ни страдали мы все...
Просто жить и дышать – небо, солнце, песок и ветер.
Конец