Костя вприпрыжку добрался до четвертого этажа. Дверь открыл младший Костин брат, двенадцатилетний Артемка. Так получилось, что Костя, главным образом из-за гигантской разницы в возрасте, почти не застал Артемку и совсем не принимал участия в его воспитании. А тот так быстро рос, и взрослел, и менялся, что Костя не успевал следить за этими метаморфозами, да и не так часто в последнее время он бывал у родителей, поэтому любил повторять, что ни разу ему не удавалось застать двух одинаковых Артемок.
— Они там на кухне сидят, — важно сообщил белобрысый и веснушчатый Артемка, внешне — полная Костина противоположность, и ушел к себе в спальню, шаркая тапочками.
И Костя пошел на кухню. Родители (в батином паспорте было написано «Григорьев Виктор Сергеевич», а в мамином — «Григорьева Ольга Александровна») пили чай и смотрели телевизор.
Родители. Люди, которые когда-то давно, тридцать лет назад, решили, что вселенной необходим, вот совершенно необходим новый человек. И не так уж важно, каким будет этот новый человек. Будет ли он женского пола или мужского, будут ли у него карие глаза или голубые, будут ли у него темные волосы, как у мамы, или светлые волосы, как у папы, будет ли он умным или глупым, добрым или злым. Не важно. Главное, он будет, этот прекрасный новый человек.
Кстати, о глазах. Костю всегда забавляла эта генетическая странность, заключавшаяся в том, что Григорьевых с голубыми или серыми глазами не бывает. Григорьевы-старшие, сам Костя, Артемка — все были кареглазыми. Кареглазость наряду с упрямством была отличительной чертой Григорьевых. Природа, впрочем, проявила недюжинную фантазию, представив разнообразную палитру — от темно-карих, почти черных маминых глаз до светло-карих, с заметной зеленцой, Артемкиных. Папины глаза были ярко-карими, и жаль, что он прятал свою интенсивную кареглазость за толстыми стеклами очков, искажая прекрасный цвет. Костины глаза (он не любил смотреться в зеркало даже во время бритья, но приходилось) были светло-медового, очень теплого цвета. Костя нередко задумывался о том, что Григорьевы и Белогорские ненавидят друг друга не из-за того, что когда-то были в разных бандах, а из-за цвета глаз. Ненависть выходила на какой-то глубочайший, почти межвидовой уровень, потому что Белогорские все как один были сероглазыми и светлокожими, точно истинные арийцы. Брак Дианы и Кости был поистине бунтарским.
Костя настолько глубоко погрузился в свои мысли, что перестал обращать внимание на бормотание телевизора. А может быть, вся эта романтика про нового человека, которого создали родители, — просто дурацкая повязанная бантиком туфта, и никого они не планировали создавать. Просто занялись сексом, а спустя девять месяцев родился Костя. Он не возводил своих родителей в ранг святых людей и никоим образом не обожествлял, всегда понимая, что это, в сущности, обыкновенные люди со своими слабостями и дурными привычками. Например, мама очень плохо пела, а у папы был отвратительный, по Костиным меркам, музыкальный вкус и странное чувство юмора. Но он никак, все никак не мог представить, что эти двое занимаются сексом. Они точно занимались, как минимум два раза — появились же на свете сам Костя и Артем. Но никогда, решительно никогда Костя не застукивал их за этим неприличным занятием, никогда не слышал подозрительных звуков и шорохов, не было даже и полунамеков на то, что родители занимаются любовью, хотя бы ночью, хотя бы в тишине, хотя бы под покровом темноты. Не было, и точка. Либо они этого не делали (бред! Совершеннейший бред! Все-то они делали!), либо очень хорошо скрывались. И Костя с удовольствием у них бы поучился конспирации, потому что сам был много раз пойман с поличным. Один раз с Давлетшиной, еще в десятом классе, другой раз с девушкой, чье имя он забыл, а третий раз… А вот про третий раз Костя предпочитал не вспоминать…
Кстати, да, о святости и родителях. С отцом как-то приключилась смешная история. К ним в гости приехала тетка из самой Твери, привезла две канистры, наполненные прозрачной жидкостью. Мама, думая, что в канистрах обыкновенная вода, вскипятила ее в чайнике и сделала чай. Вот только батя этот чай выпить не смог (надо было это видеть, конечно!) — ему прямо-таки стало плохо, едва он сделал глоток чая, и он убежал в ванную, матерясь; а потом выяснилось, что в канистре была не простая вода, а святая, и очень надолго эта история стала поводом для шуток в семье — мол, батя отчего-то боится святой воды. Тетка уехала обратно в свою Тверь, и с тех пор больше никто ее не видел.