— Как тебя зовут? — спросил я.
Хотя отлично знал её имя.
— Разве это имеет значение? — вскинувшись, отозвалась девушка. — Я всего лишь игрушка для ваших скучных вечеров. Так развлекайтесь!
Ого! С места в карьер. Ладно, пусть потешится.
— Твоя участь куда лучше большинства, — сказал я, стараясь говорить серьёзно. — Ты живёшь, не зная ни в чём отказа, досыта ешь и не мёрзнешь.
— И я должна за это быть благодарна? — сарказм прозвучал просто мастерски. — Позолоченная клетка та же тюрьма. Я отказываюсь подыгрывать этому лицемерию! Для вас я всего лишь вещь, и нет ни одной причины кланяться вам, как благодетелю, — девушка даже добавила в тон немного презрения. Её хорошо готовили: вышло очень натурально. — Может, зайдёте как-нибудь к нам, чтобы полюбоваться, как я плачу в темноте? — продолжила она, не двигаясь с места. — Уверена, это развлечёт вас не меньше, чем плотские утехи, ради которых вы меня вызвали!
— Ты что, совсем меня не боишься? — подыграл я. — Твои слова слишком дерзки для той, кто целиком зависит от моей воли.
— Страх — всего лишь ещё одна клетка! — вздёрнув подбородок, заявила девушка. — А у меня уже есть одна. Зачем мне вторая? Уверена, вы привыкли, что все страшатся одного вашего имени, но меня оно не пугает. Для меня вы — просто тиран, который упивается властью. Что вы можете мне сделать? Убить? Так вперёд! Меня это не пугает. Ну, что вы сделаете с тем, кто вас не боится⁈
Похоже, Вероника решила сразу выдать всё, чему её учили. По полной программе. Более того — игра велась рискованная. Слишком уж она высокий градус взяла. Перебарщивала. Как будто кинулась в омут с головой, поставив на кон сразу всё и не думая об опасности. А ведь за такие речи можно и пострадать. И это пренебрежение осторожностью лишь утверждало меня в предположении, которое я сделал, когда Садко сообщил, что девушка сама инициировала нашу встречу.
Да и молекулы запаха, которые она испускала и над которыми была не властна, говорили о том, что наложница не испытывает никакого сексуального возбуждения. Она была сосредоточена, собрана, немного испугана, но в то же время торжествовала — как человек, явившийся исполнить свой долг, то, ради чего она существовала все эти годы. И не похоже, чтобы это было искусство любви: не тот эмоциональный настрой владел брюнеткой.
Признаться, меня это опечалило. Вероника была поистине чудесным созданием. Я испытал нечто, похожее на грусть, ведь даже таким, как я, ничто человеческое не чуждо. Просто мы умеем подавлять эмоции. И делать то, что должно. Прагматизм — наше кредо, а целесообразность — принцип. Я долго упражнялся в подобных вещах и достиг в них высот, которые бедняжке и не снились.
— Ты слишком дерзкая, — сказал я, вставая с кресла. — Пожалуй, стоит заточить тебя в темнице, где у тебя будут только мрак и одиночество. И ты никогда не увидишь ни меня, ни…
Мою речь, которая должна была спровоцировать девушку на то, чтобы раскрыть себя, очень некстати прервало появление аватара Садко.
— Прошу прощения, что прерываю, мой барон, — смиренно произнёс он, отвесив учтивый поклон, — но я подумал, что вы должны это знать.
Я едва сдержался, чтобы не смерить его уничижительным взглядом. ИскИн, сам того не сознавая, портил мне игру.
— В чём дело? — спросил я, постаравшись говорить ровным тоном.
— Только что на мес-сте с-сражения с-с отрядом наёмников появилис-сь корабли, — сказал Садко. — Без опознавательных маркеров. Они вышли из бран-прос-странс-ства, и их команды занялис-сь с-сбором ос-станков. Полагаю, это еретики. Не будет ли каких приказаний?
— О чём он говорит? — спросила Вероника.
В её голосе прозвучала искренняя заинтересованность.
— Полагаю, об отступниках веры, — ответил я. — Ты разве не слышала о них?
— Совсем мало, — немного помолчав, сказала девушка. — Моё образование… было весьма ограниченным.
— Если присядешь, я тебе расскажу.
Чуть помедлив, Вероника быстро прошла к креслу и опустилась в него. Ох уж это женское любопытство! Есть ли сила, способная сравниться с ним?
— Был некогда в Империи такой Дом — Мещерские, — начал я. — Княжеский, если что. Он и сейчас существует, само собой. Все священники являются его членами и обладают великим Даром целительства. Могут избавить от любых болезней. Но примерно столетие назад в Доме случился раскол: одной из родовых линий показалось мало только лечить и ждать, пока Господь дарует человечеству бессмертие. Её представители решили, будто могут победить саму смерть. В каком-то смысле им это даже удалось. Правда, те, кого они «воскрешали», не были живы в прямом смысле слова. Скорее, у Мещерских-экспериментаторов получались зомби, послушные живые мертвецы. Нежить, как их окрестила церковь. Синод, то есть остальные родовые линии Дома, призвал Мещерских-отступников одуматься и прекратить свои кощунственные эксперименты, но они уже не могли остановиться. И не хотели. Даже когда сам император издал указ, запрещающий их некромантское искусство. Мещерские были так увлечены властью над смертью, которую дало им их знание, что проигнорировали волю монарха. Они считали, что смогут обойти божественное ограничение. Церковь потребовала предать еретиков анафеме, и тогдашний император согласился. Родовая линия Мещерских, ослушавшихся владыку и собственный Дом, была изгнана за пределы Империи, лишена вотчин и всех привилегий. Уничтожить всех некромантов не удалось, и выжившие обосновались где-то очень далеко, основав собственную колонию. Они называют её Системой Лазаря, но никто не знает, где именно она находится. Корабли-разведчики Святейшего Синода ищут её днём и ночью, но пока безрезультатно.