«Не даромъ, однако, досталось! — подумалъ докторъ. — Видно, все-таки сердечный человѣкъ, если съ трудомъ мирится съ тѣмъ, какое колѣно откололъ»…
Владиміръ Ивановичъ привсталъ, висло улыбнулся при появленіи пріѣзжихъ, обнялъ Соколинскаго и произнесъ:
— Поздравляю! Я былъ бы счастливъ, если бы…
Но вдругъ онъ заплакалъ и снова сѣлъ въ кресло, не поздоровавшись съ Рудовоповымъ.
— Простите, Адріанъ Николаевичъ! — выговорилъ онъ черезъ нѣсколько мгновеній:- Здравствуйте! Вотъ какое несчастіе! Вотъ какое непростительное легкомысліе! И въ мои годы! Какая мерзость, какая подлость — разорить племянницу, обокрасть! Ограбить! Меня надо судить, меня надо сослать. Я воръ!..
— Полноте, полноте, — заговорилъ добродушно князь:- вспомните, что вамъ, этому случаю, я обязанъ моимъ счастьемъ. И наконецъ — почемъ знать? Черезъ нѣсколько времени все можетъ вернуться, устроиться, я получу обратно свои деньги, а Aimée- свое состояніе.
И князь какъ-то самодовольно улыбнулся при мысли, что mademoiselle Скритицыной, или Любови Борисовны, для него теперь нѣтъ. Она стала для него теперь: Aimée и Amy.
— Нѣтъ, не говорите. Я не дуракъ, и я — честный человѣкъ. Поэтому я знаю, что поступилъ какъ дуракъ или какъ негодяй. Я ограбилъ опекаемую мной дѣвушку, да еще родную племянницу! На такихъ людей должна бы была существовать гильотина.
«Ну, поѣхали! — подумалъ про себя Рудокоповъ. — Наружно измѣнился, а внутренно остался тотъ же. Могила исправитъ».
И стоя передъ сидящимъ Дубовскимъ, угрюмо и упорно глядя на его пришибленную фигуру и слезливое лицо, озлобившійся Рудокоповъ думалъ:
«Умирать съ тобой будемъ, а комедіанствовать все будемъ»…
А между тѣмъ въ этой комедіи есть будто какая-то искренность! Онъ вѣдь чувствуетъ, что говоритъ, и въ то же время рисуется. Этимъ чувствомъ бахвалится, что-ли? Должно быть, истинные актеры такъ и играютъ. Нутромъ играть — прозывается. Дубовскій доказывалъ, что виновата во всемъ русская распущенность, виновата Русь, славянская кровь. Однимъ словомъ, чуть не всѣ города россійскіе отъ Днѣпра до Урала, Рюрикъ, Синеусъ и Труворъ, монгольское иго, индо-европейская раса, все было непосредственно виновато въ разореніи Эми. Князь слушалъ, вѣрилъ и сочувствовалъ, но все-таки смотрѣлъ бодро и думалъ:
«Да, да. Россійская такая натура… Всѣ мы такъ. А все-таки, еслибы не это, то никогда бы я не былъ теперь ея женихомъ. Стало быть, все слава Богу»!..
Рудокоповъ, слушая, думалъ:
«Да. По-россійски… Снявши голову, по волосамъ плакать, да еще на зеркало пенять. И отчего это французъ или англичанинъ, надѣлавъ бѣдъ, наглупивъ, напакостивъ, никогда не приплетаетъ и не обвиняетъ Францію или Великобританію? Англичанинъ даже и сожалѣть ни за что никогда не станетъ въ данномъ случаѣ. Фактъ — и конецъ! Нечего нюни разводить! А французъ даже станетъ доказывать самому себѣ, что такъ именно и слѣдовало поступить, и только прибавитъ: „Никто и ничто не виновно. Pas de chance! Вотъ въ чемъ причина“.
Когда Дубовскій кончилъ свое нытье, высморкался и отчасти успокоился, Рудокоповъ счелъ возможнымъ начать объясненіе.
— Я явился въ Парижъ, Владиміръ Ивановичъ, — началъ онъ, — исключительно за тѣмъ, чтобы повидать васъ и объясниться по порученію Любови Борисовны. Князь выѣдетъ тотчасъ въ Россію, а я вернусь обратно въ Баньеръ, чтобы передать ей все, что узнаю отъ васъ. Она желаетъ знать, какъ все это произошло и въ какомъ именно положеніи находятся дѣла.
— Конечно! конечно! Я это отлично понимаю! Она никогда не вмѣшивалась. Увы, кабы она вмѣшивалась въ мое управленіе, можетъ быть этой бѣды и не случилось бы.
„Мое почтеніе! — подумалъ Рудокоповъ. — И она виновата“.
— Дѣло простое. Я, какъ сказывается, зарвался! Я испугался тому назадъ мѣсяца три-четыре, — все висѣло на волоскѣ, и я рѣшился сдѣлать этакій оборотъ, всегда удающійся. Этакій, знаете, volte-face. — Дубовскій взмахнулъ рукой, описывая кругъ. — Ну, и…
— Все ухнуло? — выговорилъ Рудокоповъ мрачно.
— Да, все пропало…
— Какъ это всегда и бываетъ! — выговорилъ снова Рудокоповъ тѣмъ же голосомъ.
— Нѣтъ, нѣтъ! — вскрикнулъ и оживился Дубовскій:- это особенное несчастіе! Еслибы не эта рѣчь императора Вильгельма, которая тутъ смутила всѣхъ, ничего бы не было. И подумать, Боже мой, что нѣсколько словъ, сказанныхъ монархомъ, могутъ разорить сотни семействъ! Это преступно… Это грѣхъ. Я бы это, на мѣстѣ… на мѣстѣ… Я бы запретилъ!