Докторъ вернулся въ Grand Hôtel хмурый и раздраженный. Онъ заявилъ Соколинскому свое искреннее убѣжденіе, что глупаго Дубовскаго обдѣлалъ ловкій и хитрый Герцлихъ. Баронъ представлялся ему чѣмъ-то въ родѣ паука, который, разставляя сѣти и завлекая постоянно всякаго рода мухъ, мушекъ и мошкару, питается ими. «Съ міра по рублю, а себѣ — милліонъ»! — рѣшилъ докторъ.
На другой день онъ, однако, заѣхалъ къ одному изъ своихъ хорошихъ знакомыхъ — французу, витавшему тоже въ финансовомъ мірѣ.
Разспросивъ его, онъ узналъ, что у барона Герцлиха репутація безукоризненная, а что если случилась какая бѣда съ Дубовскимъ, то это только для него одного, Рудокопова, кажетъ удивительнымъ. Подобное происходитъ всякій день. Что касается до барона, то онъ извѣстенъ на весь Парижъ, какъ un parfait lionnête homme.
— Даже, — прибавилъ французъ, — если вы кому скажете въ Парижѣ, что подозрѣваете Герцлиха въ чемъ-либо дурномъ, нечестномъ, то надъ вами будутъ смѣяться. Его даже Панама не запачкала. C'est beaucoup dire!
Въ назначенное время Рудокоповъ опять отправился въ управленіе и тамъ ему дали подробныя свѣдѣнія о Дубовскомъ, какъ онъ велъ свои дѣла, и не подали никакихъ надеждъ.
Рудокоповъ, однако, ничего не понялъ въ книгахъ и остался при прежнемъ голомъ фактѣ: «разореніе Любочки». Изъ управленія банка онъ, однако, снова направился въ Герцлиху.
Принятый имъ любезно и даже особенно добродушно, онъ объяснилъ, что хочетъ узнать: есть ли возможность хоть что-нибудь спасти для молодой дѣвушки при вмѣшательствѣ князя Соколинскаго. Герцлихъ; будучи уже au courant дѣла Дубовскаго, развелъ руками. Его мнѣніе было, что князь можетъ купить всѣ бумаги и держать ихъ хоть полгода, но что изъ этого выйдетъ — и сказать трудно. Еслибъ это знать — тогда бы не было биржевой игры. Затѣмъ разговоръ перешелъ на отношенія Дубовскаго и Эми. Герцлихъ строго осудилъ опекуна. Онъ не зналъ, что рухнуло не его личное состояніе.
— Это мерзость. Слѣдовало бы его подъ судъ отдать, если это были не его деньги! Онъ обворовалъ несовершеннолѣтнюю. Это грабежъ прямой! И худшій, чѣмъ на большой дорогѣ, потому что онъ не съ голоду и холоду грабилъ. Во-вторыхъ, она ему родная племянница. Прямо подъ судъ!
— Любовь Борисовна, на это не пойдетъ, — заявилъ Рудокоповъ. — А конечно, слѣдовало бы судить.
Баронъ спросилъ, давно ли Рудокоповъ знакомъ съ Скритицыной, и узнавъ, что онъ — бывшій домашній врачъ ея матери, Герцлихъ разспросилъ его о многомъ, — откуда онъ родомъ, какая его спеціальность, москвичъ ли онъ и т. д.
— Я изъ мужиковъ, — заявилъ докторъ, улыбаясь.
— Чтожъ, это хорошо. Даже очень хорошо! И здорово, и не зазорно. Я вотъ хуже… Я — изъ жидовъ.
Рудокоповъ разсмѣялся.
— Вотъ вы меня вчера именно въ качествѣ «жида» заподозрили въ томъ, что я разорилъ Дубовскаго и поживился на его счетъ. Признаюсь, вы мнѣ вчера понравились, когда стали прямо и строго мнѣ выговаривать и намекать, что я смошенничалъ, ограбилъ вашего Владиміра Ивановича, и такіе благіе совѣты ему подавалъ, что всѣ его деньги положилъ себѣ въ карманъ.
Фигура Герцлиха, его голосъ, улыбка, такъ ярко говорили въ его пользу, что Рудокопову стало совсѣмъ совѣстно за его подозрѣнія, и онъ заявилъ это барону.
— Простите меня, баронъ. Я тутъ не спеціалистъ, а лично васъ я не зналъ.
— Прощаю, прощаю. Вы мнѣ очень нравитесь, господинъ «мужикъ» Рудокоповъ. Въ нашъ вѣкъ льстецовъ, подлецовъ и лгуновъ, право, пріятно встрѣтить человѣка, рѣзко выражающаго свое мнѣніе и прямо говорящаго человѣку: «вы воръ!» по одному подозрѣнію! Обыкновенно же люди, съ поличнымъ поймавъ вора, называютъ его страннымъ или загадочнымъ человѣкомъ… Покуда судъ не крикнетъ имъ въ уши: «Воръ! Грабитель!» — Какая тутъ загадка?! Да, господинъ докторъ и «мужикъ», если мнѣ когда понадобится хорошій, крѣпкій человѣкъ, здоровый нравственно, я къ вамъ обращусь.
— Спасибо, баронъ… А я, чтобы доказать… завтра я переведу изъ Ліонскаго Кредита въ контору Герцлиха всѣ свои сбереженія, все нажитое трудомъ. Немного, тысячъ тридцать…
— Спасибо, докторъ. Не раскайтесь…